— Как — была? — насторожился Аверченко, и в груди у него неприятно кольнуло. — Разве Лидия Стахиевна умерла? Не может быть. От нее Колиховский письмо получил месяц назад Там всё было хорошо — насколько может быть хорошо в наше время, когда даже собаки на улицах поджимают хвосты от голода. Она писала, что купила новую шляпку и собирается разводить кур… Вы знаете Колиховского? Дмитрия Ивановича? Рыжий такой, в пенсне, всё собирает автографы великих людей?
Дама на мгновение смешалась, нервно дернула плечом, но быстро овладела собой.
— Она была гордой, мама, — повторила она с новым вздохом, — но жизнь её изменила, а время, как известно, лечит даже непробиваемую гордость. Она и назвала мне имя отца. Им оказался Антон Павлович Чехов. Вы понимаете, каково это — прожить жизнь сиротой и вдруг узнать, что твой отец — великий русский писатель?
Аверченко молчал. Он смотрел на муху, бьющуюся о стекло, и думал о том, как причудливо тасуется колода. Чехов, Лика, Крым, двадцатый год, паёк, банк на Нахимовском, газеты, кабаре… Всё это было похоже на плохой роман в журнале «Нива» за позапрошлый год.
— Да… Жизнь — она такая, выкидывает всякие коленца, — пробормотал он, чувствуя неловкость, какая бывает, когда вам рассказывают чужую семейную драму, а вы не знаете, куда деть руки. — Но что, собственно, привело вас сюда, в редакцию «Юга России»? У нас, знаете ли, больше пишут про повышение цен на керосин и открытие новой читальни.
Дама вдруг подалась вперед, и в её левой руке, как по волшебству, появился маленький кружевной платочек. Она прижала его к сухим глазам, но всхлипнула при этом очень натурально.
— Мне… Мне вас порекомендовал… Ваш друг, но он просил не называть его имени. Он сказал, что вы человек чуткий, что вы сами из артистического мира и обязательно поможете, — она всхлипнула ещё раз, глядя в потолок.
Аверченко посмотрел в окно. Мимо, грохоча по булыжникам, проехала телега с рыбой, и чайки с пронзительным криком бросились ей вдогонку.
— Неназванный друг, говорите… — медленно произнес он, разглядывая перо на ее шляпке. — Ну, хорошо, неназванный, так неназванный. И чем же я вам могу помочь?
— Я… Я оказалась в безвыходном положении, — начала она с порога, и голос ее задрожал так натурально, что дрожь эта передалась даже перу, лежавшему на столе. Она едва не разрыдалась, но с видимым — очень видимым — усилием сдержалась, прижав платочек к губам. — Я приехала в Крым вместе с мужем…
Перед словом «мужем» Аверченко уловил крохотную паузу, ту самую паузу, которую делает человек, когда ему нужно выудить из памяти давно заученную ложь. Это была пауза, длиною в одно биение сердца, но для уха, привыкшего слушать актеров на репетициях она прозвучала громче выстрела.
— Так, — подал реплику Аркадий Тимофеевич, откидываясь в кресле и приготовляясь слушать. Кресло опять жалобно скрипнуло, словно предупреждая хозяина, что не выдержит длинной истории.
— И неделю назад он исчез! — трагические интонации в ее голосе услышал бы и глухой.
— Исчез? — переспросил Аверченко ровным тоном, каким говорят с детьми, когда те утверждают, что видели в саду живого слона.
— Да! Вышел из квартиры — мы здесь квартиру снимаем, вернее, квартирку, в доме на Соборной, где раньше жил какой-то податной инспектор, — вышел утром за папиросами, и не вернулся! Вот уже седьмые сутки пошли!
Аверченко помолчал. Он посмотрел на ее руки, которые нервно теребили край платочка. Руки были холеные, с остатками маникюра, но без колец.
— Он военный? — спросил наконец Аверченко, закуривая новую папиросу.
— Кто?
— Ваш муж.
— Серж? Нет, что вы! — дама даже слегка улыбнулась, будто ее сравнили с лавочницей, муж которой ушел воевать за зеленых или красных. — Он человек совершенно мирный.
— Стало быть, служит по гражданской части? Может быть, в земской управе или в продовольственном комитете?
— Он вообще не служит! — дама гордо подняла голову, и в глазах ее зажегся вызов, какой бывает у людей, которые бравируют своим презрением к службе, не имея при этом иного источника дохода. Кому вызов? Зачем вызов? Аверченко не знал, но вызов этот его заинтересовал.
— Значит, он частное лицо? Торговля? Или, быть может, он состоит при каком-нибудь благотворительном обществе?
— Он писатель! — заявила дама таким тоном, каким говорят «он Романов» или «он граф Толстой». — Именно поэтому я и пришла к вам! Писатель писателю должен помочь в беде, это я точно знаю! У вас, у служителей муз, свои неписаные законы, разве не так?