— Нет, нет, это исключено. Я не могу обратиться к ней. Она… Она боится, что я охотница за наследством, и не верит, что я дочь её брата.
— Она, значит, не верит… Странно. Вы так похожи… Я как раз собираюсь пообедать «У Лукулла», — сказал он, поднимаясь и берясь за трость. — Не разделите ли со мной трапезу? Заодно и обсудим ваши дела подробнее, на сытый желудок.
— У кого пообедать? — в её голосе прозвучало недоумение.
— «У Лукулла». Это ресторанчик такой на Екатерининской, но не итальянский, как можно подумать по названию, а греческий. Вполне достойный, поверьте. Хозяин, господин Пападаки, держит кухню в чистоте, а с подвозом припасов за последний месяц произошло чудо, у него есть всё, что может пожелать самый взыскательный вкус.
Дама согласилась. Снизошла. Но всем видом постаралась показать, что обедом от нее не отделаться, напротив, коготок увяз — всей птичке пропасть. Она поправила шляпку, взяла со стула ридикюль, и они вышли на Нахимовский проспект, где в воздухе пахло солью, рыбой и той особенной, ни с чем не сравнимой крымской весной, которая кажется обещанием рая, а на деле оказывается лишь краткой передышкой перед новыми бурями.
Глава 9
Шаркающей кавалерийской походкой командарм Будённый подошел к огромной, во всю стену, карте боевых действий. Карта была исчеркана синими и красными стрелами, точно лицо вождя благородных индейцев Виннету, из тех книжек, что он когда-то в далекой юности любил почитывать. Но то было давно.
Семен Михайлович кряжисто, по-медвежьи повернулся к присутствующим, взял в могучую ладонь указку, простой, обструганный прут, и обвел всех тяжелым недобрым взглядом. Тишина в зале стала такая, что слышно было, как за окном чирикают разномастные птицы, радуясь солнцу и весне.
Глядят на него тоже недобро. Напугать хотят. Свалить вину. Своих мало, да и свои ли? Сталин только завтра, говорят, приедет. Задерживается. Или задерживают, тоже может быть. Ну, ничего. Не впервой. Не с тем вы, ребята, связались.
— Вы спрашиваете, — голос его зарокотал низко, с хрипотцой, будто телега по булыжнику, — почему майское наступление Первой Конной армии, которую я кровью своею вынянчил, окончилось провалом? Ах, вам неймется? Хорошо. Я отвечу. Отвечу, почему майское наступление Первой Конной армии, окончилось провалом. Отвечу!
Да только начну я, граждане, с самого начала, иначе не понять.
Первую Конную армию перебросили спешно. Это понятно — война, обстановка дышит в затылок, ждать некогда. Но должно быть вам, умникам в тылу, ведомо и завсегда понятно, что армия — это вам не отдыхающий курортник, который подхватил чемоданчик, сел в вагон и был таков. Армия — это зверь. Зверь огромный, многоголовый, с тысячью копыт. Переброска такого зверя есть операция, требующая мозгов и времени. Тщательной подготовки требует, выделения достаточного числа железнодорожных составов — не двадцати, не пятидесяти, а ста эшелонов, продуманного и хорошо организованного маршрута, чтобы не столкнулись лбами на станциях, а также времени.
Ничего этого не было. Мы разрабатывали маршрут передвижения на польский фронт. Против белополяков удар готовили — таков был приказ Реввоенсовета. И тут, здрасьте вам — хватай мешки, вокзал отходит, срочно поворачивай оглобли, бей Врангеля! Врангеля так Врангеля. Но ты пойми: армия — это тебе не тараканья стая, щелкнул — и побежали. Ей одного вагона мало. Вон вы, у кого отдельный поезд с мягкими полками да с буфетом, думаете, что погрузился — и на всех парах тебя везут прямиком в рай? Это с вами, с начальством, так. А с армией — иначе. Армия — это сто эшелонов. Сто! А где их взять, скажите на милость? Нету их. Все пути забиты. Те туда, эти оттуда, угля мало, паровозов еще меньше, где саботаж, где паника, мало у нас порядка.
Значит, по очереди армия будет перемещаться. Туда и обратно, туда и обратно бегут эшелоны, как челноки. И не разгонишься. Расстрелять начальника станции хочется, да, но его уже три раза расстреливали. Теперь за начальника смазчик, паренек лет шестнадцати, худой и черный от недосыпа. У него всего опыта наган за поясом, да и у того в барабане два патрона осталось. Помашет он флажком — и поезд дальше идет, а куда — и сам не знает. Не учил он географию, он вообще мало что учил.
Едем дальше. Встал эшелон в степи, встречного ждет, стоит час, два. О людях молчу, люди привычны. Но лошадь не человек. Лошади едят овес и сено. И пьют воду. И пьет много, ведрами. А в степи — красота: ковыль до горизонта, жаворонки поют, а ни овса, ни сена, ни воды. Одна полынь горькая. И что прикажете делать? Я вас спрашиваю: что делать командарму, когда в степи его лошади начинают падать?