— Те, кто на бога уповают, — Будённый оглядел всех еще раз, и взгляд его был уже не просто недобрым — страшным, — они в Троице-Сергиевой лавре сидят. А мы — Красная армия. Мы на разум уповаем. И на железную дисциплину. И на правду.
Он резко повернулся, бросил указку на стол, так что та подскочила, и пошел к выходу. На пороге остановился, обернулся.
— Майское наступление провалилось потому, что в бой нас вела глупость, или предательство. В следующий раз — будет иначе. А кто эту глупость спланировал — тот ответит. По нашему, по-конармейски ответит.
И вышел, хлопнув дверью, прямо на пыльную улочку городка.
Прошел недалеко, шагов с десяток. Тут к нему подскочили четверо, стали руки крутить. Ну, правильно, с двоими он бы справился, а четверо — это много, это выше силы.
— Ты арестован, Будённый, — сказал один, видно, главный.
— Кем арестован? За что?
— Это тебе после объяснят. А сейчас не дергайся, не позорь звание красного командира, люди же смотрят.
Людей особенно и не было никого на этой улице. Как штаб занял дом головы, так перестали по улице ходить без дела. Да и с делом — бочком-бочком, глаза в землю, ничего не вижу, не слышу, не знаю, и вообще нет меня здесь, видимость одна, тень, движение воздуха.
— Ладно, пустите, сам пойду.
Но его не пустили, еще крепче заломили руки за лопатки, заставляя склониться.
Тут, наконец, из переулка выехала дюжина всадников — проверенных, лихих. Выехала, окружила Будённого и остальных.
— А что это вы, граждане, тут делаете? Почему нашего командира вяжете? — ласково спросил Никодим, да только от ласковости его люди седеют на глазах.
— Не твое дело, — рыпнулся главный, но Будённого отпустили. Чтобы руки освободить, отпустили. За наганы схватиться. Да только не успели они наганы вытащить.
— Кроши их! — скомандовал Семен Михайлович, и — покрошили, как не покрошить, дело известное. Одного главного только оставили, его уже сам Будённый скрутил хитрым казацким способом. Порасспрашивать, что и как.
Тут и Соколов с Петрухой подоспели, на тачанке. Главного связали и кулём забросили в повозку.
— Лучше убейте меня, — хрипел он, и Петруха успокоил
— Не торопись, всему свой час.
Будённому подвели коня, Чубарого.
Он взлетел в седло, и они поскакали в расположение Конармии. Аллюр три креста. Там его поди, возьми!
И всё же кто затеял эту историю — сначала с приказом «не считаться с потерями», а потом и с арестом?
И что делать дальше? Отбить Сталину телеграмму, измена, белогвардейский мятеж? Или поднять Конармию, да и перейти к Врангелю? Или застрелиться? Ну нет, врёшь, не дождёшься.
Думать надо. И быстро.
Глава 10
Уличный фонарь за окном мигнул раз, мигнул два — и погас. Не умер тихо, а словно захлебнулся, выдохнул последнюю порцию желтого света, и свет этот, иссякая, упал вниз по кирпичной стене, задержался на миг в трещине, где устроилась на ночь весенняя муха, и исчез, растворился в тяжелом, соленом воздухе майской ночи. Мгновенно, дружно, погасли все остальные фонари — и на Большой Морской, и на Нахимовском, и на Корабельной стороне, погасли до самого Херсонесского маяка. Угля мало, уголь нужно беречь, вот и прекращает электростанция отпускать свет на освещение улиц ровно в полночь. Наступила темнота, густая, осязаемая, как патока, которую его бабка в детстве варила из арбузных корок. Не ходи за ворота, дитятко, не ходи, заблудишься и пропадешь, за воротами ночь, а ночь нынче это нежить, слепленная из страха, пыли и шепота за закрытыми ставнями.
Комнату едва освещала трехлинейная лампа, фитиль ее, прикрученный ради сбережения керосина, давал света столько же, сколько милости у ростовщика.
Григорий Горынычев, он же товарищ Горыныч, член РСДРП с 1905 года, посмотрел на часы.
Светящиеся стрелки показывали — да, полночь. Они были точными, эти часы, снятые с убитого немецкого летчика и попавшие к нему через десятые руки, и когда он подносил их к уху — а он делал это часто, гораздо чаще, чем требовала необходимость, — они тикали властно и чётко, словно задавали ритм Революции, марширующей по краю бездны. Он подождал, пока минутная стрелка чуть сдвинется — на одно деление, на одну крошку вечности, — и только тогда сказал:
— Пора.
Слово упало в тишину, как камень в колодец, и угасло, остановленное стенами, обклеенными старыми газетами, где, будь света побольше, можно было бы видеть заголовки — о доблестной Добровольческой армии, о ценах на хлеб, чай и сахар, о гастролях всемирно известного прорицателя, гипнотизера и престидижитатора, индийского факира Никовского Петра Алексеевича, и прочую ерунду.