— А он интересный, этот гость, — щебетала Адель, поправляя на столе салфетки, — говорят, с поездом Троцкого приехал, специально посылали, книгу написать. Вы, Александр Степанович, ведь тоже пишете?
— Пишу, — ответил он и подумал: зачем я это сказал? Теперь начнутся разговоры о литературе, о том, что нынче не печатают, а если печатают, то не то, и кто кого переживёт. Устал он от этих разговоров.
Маша Иванова, интересная женщина второй молодости, подбавляла кипяток из большого медного чайника. Делала она это торжественно, с лёгким наклоном корпуса, будто служила обедню. В комнате пахло тем особым петроградским духом, который вбирает в себя обои, запах дореволюционных папирос, и почему-то герани, хотя герани у Ивановых не было.
Разговор за столом шёл о наступлении Врангеля.
— Мелитополь, Екатериновка, Каховка, Марков, Дроздов, Миронов, — названия звучали как заклинания ярмарочного гипнотизёра. Следите за карманами!
Последнее его не пугало — в карманах было пусто. Рублей четыреста или пятьсот, совзнаками. Спички вчера были по двести рублей за пучок, а в пучке — три штучки, так что шесть спичек можно было бы и купить. Шесть спичек — хорошее название для рассказа, да только кому они нужны сейчас, рассказы?
Как только он подумал о рассказах, тема за столом перешла от военной к производственной: куда, что и почём удалось пристроить за последнее время. Разговоры неутешительны — не было спроса на литературу, особенно на Литературу, ту, что с заглавной буквы. Стихи тоже не берут…
— Как же не берут, очень даже берут, — сказал Кабан (Александр Степанович привык давать знакомым клички животного мира, для конспирации). — Вот, к примеру, — он поднялся, вытянул вперёд правую руку и начал читать:
— Гей, стальные резервы!
Звонче чеканьте шаг!
Слава тем, что поднимут первыми
Над Варшавою рдяный флаг!
Довольно панам панить!
Красная Армия, иди —
Восстаниями
Озарять свои пути!
Эй, крестьянин!
Рабочий!
Слушай!
Довольно с шляхтою жить,
Поднимайся дружно
Эту чёрную свору бить!
Дикция у Кабана была прескверная, но все слушали внимательно. По окончании Жираф спросил:
— Где ж вы, батенька, откопали этакое… — он пошевелил толстыми пальцами, не решаясь сказать крепкое словцо.
— Это что! Вам стихи? Их есть у меня, — и Кабан продолжил:
По Европе мы одни, едины,
Все работаем на всех:
Те у плуга, эти у машины, —
На фронтах — успех.
Хлеба мало, будет хлеба много,
Только рук не покладай, —
Мы не выпросим его у Бога,
Не протянем рук: «подай».
Мы сильны, ещё сильнее будем.
Эй, товарищи, вперёд!
За станки, плуги, штыки —
В полёт!
Всё организуем, всё добудем!
Кабан поклонился и сел. Поклон вышел смешной, потому что Кабан был человеком тяжёлым, неповоротливым, и когда он кланялся, живот его упирался в край стола, отчего чашки жалобно звякнули. Адель испуганно придержала блюдце перед Кабаном, в котором, которых, впрочем, карамелек уже не было, одни фантики.
— Так откуда же у вас это чудо? — не отставал Жираф.
— Эти стихи опубликованы в газете, — ответил Кабан.
— Какая же газета решилась на сей подвиг?
— «Правда».
— «Правда»? А, тогда понятно. Но я не читаю большевистских газет, мой друг.
— Так ведь других-то нет!
— Вот никаких и не читаю, — и Жираф победно и с вызовом оглядел сидевших за столом. Вольнодумство былых времён, сегодня ещё допустимое, а завтра — как знать.
Жираф был высок, сутул, носил пенсне на чёрном шнурке и постоянно теребил бородку, которую называл «аппендиксом цивилизации». Он считал себя либералом, но либерализм его выражался главным образом в том, что он громко негодовал по любому поводу, и обещал уехать в Финляндию, однако не уезжал, потому что не на что.
— И напрасно, — вступил в разговор Фазан. — Если не будешь читать газет, тебя читатели могут быстро перерасти.
— Метр девяносто три, попробуй перерасти!
— Я говорю о творческом росте.
— Какое же это творчество — «хлеба мало, хлеба будет много, только рук не покладай»? — и Жираф рассмеялся.
Смех Жирафа был похож на лай старой болонки: надрывный, безрадостный, с кашлем. Но его не поддержали: Жираф был известным критиком, и каждый получил от него свою порцию нравоучений.