В семь лет у меня обнаружилась аллергия на тропическое солнце. А папа как раз умудрился жениться. Так в моей жизни появилась мама Аля.
Мы обе страшно сильно и беззаветно любим Хэма Добровольского, моего обожаемого папочку. Обе по-разному, разумеется. И сила этой любви делает нас семьей. Настоящей, крепкой. Но в остальном мы очень разные. Иногда, непреодолимо.
В Столичном аэропорту меня встречал папа.
Всегда старается устроить так, чтобы я не прилетала одна. Если не может прибыть самолично, то организует кого-нибудь из семьи. Но все-таки старается сам. Однажды, еще девочкой, я его спросила, мол, зачем тратить несколько часов, ехать за город?
– А как еще почувствовать родину, сама-то подумай, дочь? Только обнявшись, как следует, с папой!
Он тогда рассмеялся. Он и сейчас верит свято в эту мысль.
– Бог мой! Какая же ты у меня красавица!
Александр Александрович Добровольский крепко прижал меня к своему сердцу. Оторвал, полюбовался и снова обнял.
Я сунула нос в меховой воротник его куртки. Ммм! Обожаю. Его родной запах, парфюм, тепло. Мужскую энергию и счастливое настроение. Все! Все я люблю в этом человеке бесконечно. И то, что он умудряется не стареть, где-то забывать взрослую усталость и проблемы, и выглядеть всегда мужчиной на миллион. Мужчиной недостижимой мечты.
– Поедешь сразу домой или есть планы?
Я улыбнулась. Планы были.
– Тогда ждем тебя к обеду завтра, – улыбнулся мой все понимающий папа. Мы шли в обнимку на выход. – кстати, Ильин тут.
Я остановилась:
– Этот зачем притащился?
Хэм потрепал меня по щеке:
– Затем, что здесь его дом. И мама с папой. Так что будь готова к водопаду соплей.
Взрослый мужчина смеялся. Я пренебрежительно фыркнула.
На улице плакал дождем ноябрь. Плюс восемь. Папа смотрел, как я зябко кутаюсь в толстый пуховик. Сам даже не собирался застегивать тонкую куртку.
– Ничего, я привыкну, – проворчала я, затягивая сильнее шнурок на капюшоне. Ненавижу позднюю осень!
Телефон бился в истерике в кармане. Такси, наверняка.
– Конечно, мой африканский цветочек.
Мягкие губы коснулись виска. Борода пощекотала ухо. Папа направился к машине. Обернулся и махнул рукой. До завтра!
Марк
В самолете было накурено. Я не большой специалист в этой теме, но ей-богу, не подозревал, что в авиации встречаются такие убитые корыта. Бизнес-класс от остального салона отделяла нахальная занавеска в полоску, и кто-то совестливый озаботился подмести мусор и убрать пустые бутылки.
– Не верти головой, Бонер, – засмеялась наш главнокомандующий Лена Иванова, – лететь осталось четыре часа. Все нормально. Как тебя по отчеству?
– Вильямович, – улыбнулся я, устраиваясь в кресле рядом и приготовляясь к шуткам и удивлениям.
– А я думала, что мне показалось в личном деле, – ответила женщина на улыбку, – твой отец иностранец?
Терпеть не могу входить в эту тему. Пошутил:
– Моя бабушка обожала Шекспира.
– А, – проговорила слегка разочарованно, но расспросов не прекратила: – значит, ты заканчивал Красноярский мед. Удивительно, что доктор Добровольский тебя рекомендовал, но не суть, Александр Александрович всегда знает, что делает. Лучше расскажи мне, доктор, девушка, которая тебя провожала в аэропорту – это подруга, невеста, жена?
Женщина выпрямилась в кресле и заглянула в мое машинально улыбающееся лицо.
– Пойми, Марк Вильямович, я не из праздного любопытства спрашиваю. Коллектив у нас почти стопроцентно женский. Он должен понимать, свободный ты мужчина или нет. Поэтому, чтобы не возникало ненужных иллюзий и глупых недоразумений, я предлагаю изложить мне честно свои планы на личную жизнь на период командировки.
Елена Петровна ждала ответа. Со всей серьезной ответственностью руководителя русской миссии «Врачи-на-планете».
Я дал единственно возможный ответ: