Моего рыцаря
И защитника отчаянного.
Как могу продлеваю
Дни и минуты,
Кормлю вкусностями,
Чудностям старческим
Улыбаюсь,
По лестнице на руках
Ношу,
Морду любимую
К себе прижимаю,
И несовершенством мира
Возмущаюсь,
И каждый день
Прощаюсь,
Отпустить пытаюсь
И не могу.
Кукушка
Кукушка плакала, роняя слёзы,
А он всё звал её своим «ку-ку»,
Она же пряталась в ветвях берёзы,
Кляня несчастную свою судьбу.
Ей выпала, ой, не завидна доля
Своих птенцов подкидывать другим,
Став всеми осуждаемым гиньолем,
Преступницей, к которой мир неумолим.
Никто не видит, как она страдает,
Измученная совестью вконец,
Всё сокрушается: «Никто не понимает,
Что я ем, то не может есть птенец».
А трапеза её весьма богата —
Гадюки мелкие, опасные жуки,
И гусеницы, яркие, лохматые,
И ядовитые живые пауки.
Спасая лес и птиц от этих гадов,
Она лишилась счастья материнства,
И потому чужим подкладывает
Своих «в довесок» неродившихся детишек.
И помнит, кому жизнь птенцов вручила,
И охраняет гнёзда воспитателей,
Её боятся, птицу молчаливую,
Окрасом хищным она схожа с ястребом.
А птички малые – зарянки, горихвостки,
Сбивая крылья в кровь, летают, кормят
Большого кукушонка-переростка
И падают в ночи́, без сил, в свои гнездовья.
Заботятся, и ставят на крыло,
Кукушка же их в стаю собирает
И в Африку ведёт, где сытно и тепло.
Ну и в пути, конечно, защищает.
Все кукушата возвращаются весной
В свои леса, где выросли, окрепли,
И к тем же птицам, в те же гнёзда,
Несут, несут своё потомство.
Живут опять неподалёку, охраняют,
Тихонько плачут по ночам о своём горе,
А потом снова в стаю собирают,
И тянут потихонечку до моря.
А что ж отец – кукуш?
Он знай себе кукует,
(Кукушка не умеет куковать),
А он зовёт, зовёт,
Года считает,
И нам и ей
Всё обещает…
Артист лесной,
Уговорил и исчезает,
Как и любой залётный
Гастролёр.
По осени приметила кукушку,
Все улетели, а она осталась,
Прячась в листве, держась за ветку,
Представьте – грела кукушонка, сеголетку.
Крыло, наверно, повредил,
Летать пытался,
На землю падал, не сдавался.
Я ежедневно и упрямо
На дерево беднягу возвращала,
Она вокруг обеспокоенно летала
И клёкот еле слышный издавала,
Она ждала, когда получится летать.
И дождалась, и подняла,
И полетели. Вдвоём.
Так может только мать.
Солнечный зайчик
Есть люди, как люди,
Есть люди, как звери,
Есть люди, как чудо,
Есть люди – отребье.
Есть люди – акулы,
Ужасно опасные,
Есть люди, как мулы,
Трудяжки безгласные.
Есть – сурикаты,
Смешные, милые,
Есть, как мышата,
Серенькие, пугливые.
Есть – рыжие лисы,
Хитрые, красивые,
Есть коты и кисы,
Домашние и дикие.
Есть, как дельфины,
Умные, классные,
Есть о-о-о-очень высокие,
Как жирафы африканские.
А ты вот зайчик.
Есть русак, беляк,
Толай, песчаник,
Аляскинский сибиряк.
Кролик тоже к ним очень близок,
Есть плейбоевский логотип,
Сексуальный, эскизный…
Ты каким хочешь быть?
Правильно!
Из тысячи вариантов,
Ты – солнечный зайчик.
Весёлый, радостный,
Нелиняющий, неунывающий,
Всегда ярко сверкающий,
Лучистый,
Свидание назначающий,
Только без солнышка
Пропадающий.
Посему, желаю тебе
Только солнечных дней
В году,
С нетерпением
В гости жду,
И ещё,
Найти своё зеркальце,
В нём отражаться
И прыгать от радости,
Как и полагается
Солнечному зайчику.
Очередь
Советская очередь бесконечная,
Уходящая порой за горизонт,
Обусловленная дефицитом вечным
От колготок до обычных макарон.
Занимали спозаранку, с но́чи,
Слух прошёл, что что-то привезли,
То, что будет, было нужно очень,
И все ждали, и готовили рубли.
Так стояли мы за молоком и хлебом,
(Сапоги, духи, букет цветов),
И за всем, что называлось ширпотребом,
Все стояли – Рабинович и Петров.
Это была очередь за счастьем,
И была та очередь – живая,
С рукописным номерочком на запястье,
И с надеждой, что уйдёшь ты не пустая.
А сейчас есть всё, и даже больше,
Можно даже заказать, и привезут!
Отчего же столько недовольных?