Из души никак не прогнать.
Давно-долго с болью кочую.
Моросит, моросит, моросит,
Украшая каплями паутину,
И она на солнце красиво блестит,
Дорисовывая жизни картину,
А ночью то, чего как бы и нет,
Нестерпимо-бессонно болит.
Тонким пером нарисован…
Тонким пером нарисован
Краешек бледной луны
На светлом ещё небосклоне,
На фоне закатной зари.
Узенький вход в зазеркалье,
На ту сто́рону небосвода,
Манящий, печальный,
Провиденциа́льного перехода.
Небо неспешно темнеет,
Включает звёзды умело,
И пепельный свет, излучаемый Фебом,
Волнует душу, тревожит тело.
Всё стихло, земля опустела,
Ночь обняла тьмою немою,
И с неба неслышно, несмело,
Летит свет звезды погасшей,
А лунный серп собирает жатву…
Дураку закон не писан
Дураку закон не писан,
Если писан, то не читан,
Если читан, то не понят,
Если понят, то не так.
Кто же на Руси дурак?
Жил себе в селе Емеля,
Был ленив, ума не на́жил,
Маменька кормила кашей,
Он же по́ воду ходил,
Да и то, не от нужды —
Новой шапкой похвалиться
И проветрить сапоги.
Зачерпнул – в ведёрке щука!
«Отпусти, проси, что хошь».
«Что просить? Нужды не знаем,
Папа в думе заседает,
Мама – бизнесмен крутой,
Брат за мо́рем проживает,
Сам – красивый, молодой.
Хотя нет! Хочу в столицу!
Быть царём, и царь-девицу,
И всё царство, и коня,
И чтоб славили меня!»
«Воля ваша, Емельян,
Будет всё, как пожелаешь,
Вот те печка, вот кафтан».
А народ в селе дивится:
«Глянь, дурак, а как везёт!
Всем селом на речку ходим —
Нам всё пусто, им – приплод,
А ему, ну надо! Сразу!
Без сети! В ведро! Сама!
Чудо-чудное, кума».
Был ещё Иван-дурак,
Сторожил отцово поле,
Ох! Бескрайнее раздолье,
Председателем был папа,
Мама же учёт вела,
Чтоб земля не пропадала,
Поле взял. Чего ж не взять?
Ну не суть, сидит Иван,
Глядь, скакун арабской масти,
Он его за гриву хвать
И давай его гонять.
Откупился конь-красавец —
Подарил ему конька,
Золотого горбунька.
Был Иван совсем дурак —
Был не чёсан и не мыт,
Вдруг – богат, одет во фрак…
Вот коньку за то спасибо,
Отвёз Ваню в стольный град,
Ко двору его пристроил —
Иван княжит, Иван рад.
Много было дураков,
И до веку, и потом,
Все в столицу перебрались,
Кто на печке, кто пешком…
Кто-то ж должен нами править,
Без управы нам никак!
«Он хоть свой, он – не варяг».
Ну а чудо в помощь им —
Щуки, Сивки, Горбунки
И волшебные клубки.
Они точно знают путь,
Куда надо приведуть,
Сказки на ночь нам расскажут,
Мёдом нам усы намажут,
Всё подробно объяснят,
Про простых, и про царят,
Ничего не утаят.
Дуракам закон не писан.
Дураками он написан.
Ну а с умного что взять?
«Прочитать и исполнять!»
Босоногая дива
Сезария Эвора – звучит минорно, напевно,
Сезария Эвора – кабовердианка незабвенная,
Певшая грудным низким голосом
На родном непереводимом креольском,
Певшая в маленьких портовых тавернах
И огромных залах лицемерных,
Певшая о простом и сложном,
Неброско одетая, слегка неуклюжая,
С душой, бескрайний океан вместившая,
Самозабвенно свой остров каменистый любившая.
Совсем не пафосная, совсем не звёздная
Босоногая дива, совсем не серьёзная,
Ты просто пела – безучастно, неспешно,
Не всегда точно, почти небрежно,
Но все замирали, вслушиваясь
В оттенки таланта волшебного.
А ты убаюкивала монотонностью,
И мир расцветал чем-то пыльно-розовым,
Превращаясь в пепельно-синий,
Становясь неимоверно красивым.
Ты трогала души мягко, не ложно,
Как океанский воздух касается кожи,
А если по-русски, то это тоска,
Безбрежная, безотчётная – по родине, издалека.
Ты пела, как перебирала камушки,
О чём-то непонятном и важном,
И на душе становилось тепло и приятно,
Ты пела лично для каждого, интимно-приватно.
Сезария Эвора, ушедшая в пену прибрежных волн,
Ставшая частичкой вселенского океана,
Лучших людей для вечных времён.
Картонный мир
В мой картонный домик
Весной залетает запах сирени,
А летом в нём царит аромат лилий,
А осенью он размокает от дождей унылых,
А зимой его засыпает снегом серебристым.
А весной я заново строю картонный мир,
В котором слышны все звуки земные —