Кайден. Мысль ударила острой болью сильнее раны в плече. Брат был там, под прицелом, играя его роль. Было ли это новой попыткой убийства? Или кем-то обнаружена подмена? Заговорщик знал? Знал, что настоящий герцог здесь, в Академии, притворяясь преподавателем?
Его рука, будто сама собой, потянулась к кольцу на пальце. Холодный металл, гладкий кристалл. На месте. Иллюзия держалась. Но насколько прочна она против того, кто осмелился атаковать саму суть его прикрытия в замке? Дрожь, мелкая и предательская, пробежала по его нервам. Он сжал пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы заглушить ее.
Он был Герцогом Крови, Повелителем Равнин и Хранителем Рогового Ритуала. Он был обучен сохранять лицо будто высеченным из камня с малых лет перед лицом угрозы предательства, осады или личной трагедии. Его отец вбивал это в него годами: «Эмоции – роскошь слабых. Страх – топливо для врага». Но как сохранить лицо, когда его собственного – истинного лица Рейлана Тирмариона – уже не осталось? Когда он был Призраком, запертым в чужой шкуре, а его истинное место занимал брат, который мог в любой момент пасть под ударом, предназначенным ему?
Он должен был усилить защиту. Послать предупреждение Кайдену через их тайный канал. Укрепить магические барьеры вокруг своей комнаты здесь. Но мысль о том, чтобы применить сейчас магию, даже малую, вызывала тошноту. Рана саднила, концентрация была на пределе. И было это чувство… это ощущение чужих глаз на затылке. Острое, как игла. Он медленно повернул голову, сканируя комнату. Тени колыхались от свечей, книги на полках стояли неподвижно, дверь была закрыта. Никого. Но ощущение не исчезало. Кто-то знал. Кто-то внутри этих стен Аэларис знал или подозревал, что профессор Кайден Тирмарион – не тот, кем притворяется. И этот кто-то, возможно, только что послал весть своему сообщнику в замке.
Доверять? Доверять кому? Эльварису с его мудрыми глазами и невысказанными вопросами? Линаэль с ее пронзительным взглядом, видевшим шероховатости? Тареку с его безликой маской и ледяным спокойствием? Доверять было смерти подобно. Он был один. Как всегда. Но никогда прежде одиночество не было таким… физически холодным и гнетущим. Он погасил магический знак на пергаменте резким движением руки. Синее свечение угасло, оставив лишь чернильное пятно. Угроза осталась.
Утро в Великой Библиотеке Аэларис было царством тишины и пыльных лучей. Высокие стрельчатые окна, украшенные витражами с изображениями древних магов и звездных карт, пропускали скупой свет, рисующий на каменном полу пестрые узоры. Воздух был насыщен запахом старой кожи, пергамента, древесного клея и вездесущей пыли. Тишина стояла особая, магическая – приглушенная шелестом страниц, скрипом перьев и едва слышным гулом защитных заклятий, оберегающих бесценные фолианты.
Линаэль Элварр сидела за одним из длинных дубовых столов, погруженная в изучение трактата XVII Эпохи «О природе истины в иллюзорных конструкциях». Тема ее эссе была сложна и увлекательна, отзываясь чем-то глубинным в ее собственном даре. Но мысли никак не хотели сосредотачиваться. Воспоминания о Бале, о таинственном Призраке, о его уверенных руках и глухом голосе, о том странном, глубоком тепле, пробегавшем под кожей при прикосновении… Они навязчиво всплывали, мешая анализу древних текстов.
С досадой она отложила перо и потянулась, пытаясь размять затекшую шею. Ее взгляд скользнул по полу, по пестрым бликам витражей. И вдруг… замер. На каменной плитке, в луче зеленоватого света от витража с изображением Леса Элварр, лежал магический след. Обычно такие следы – невидимые для большинства – выглядели для нее как легкие, переливающиеся разводами, как масло на воде, шлейфы. Следы перемещения, эмоций, недавно примененной магии. Этот след был иным. Он был… искажен. Не просто сильным – он пульсировал с неровным, прерывистым ритмом, как больное сердце. И пульсация эта была знакомой – слишком знакомой. Это был след магии маскировки. Не просто легкой иллюзии, а мощной, сложносоставной маскировки высочайшего уровня. Такой, какая скрывала истинную сущность.
И он вел… к лестнице в Южном крыле. Туда, где час назад она видела, как поднимался профессор Тирмарион, его лицо, как всегда, безупречно-холодное, но шаги чуть тяжелее обычного.