День выдался тяжелым. На занятии по продвинутой иллюзионистике напряжение между «профессором Тирмарионом» и Линаэль Элварр висело в воздухе густым, колючим туманом. Он был особенно резок, язвителен, безжалостно разбирая каждую ошибку, особенно ее. Его критика была точной, как скальпель, но в ней чувствовалась какая-то… личная заостренность. Она отвечала с ледяным спокойствием, но внутри просто кипела. Его слова о «недостаточной концентрации» и «опасности поверхностного понимания глубинных процессов» задевали за живое, особенно после их утренней стычки и ее догадок.
Когда колокол возвестил об окончании занятия, Линаэль вышла одной из первых, не глядя на преподавателя. Ей нужен был воздух. Пространство. Уйти от этого давящего ощущения его пристального, подозрительного взгляда и от пульсирующего следа, который она теперь видела почти постоянно в его ауре – слабого, но невыносимо заметного для ее дара.
Она вышла во внутренний двор Академии. Небо было свинцовым, низким. Тяжелые тучи клубились над готическими шпилями, предвещая скорую грозу. Резкий, порывистый ветер рвал последние листья с древнего вяза, росшего посреди двора, гонял по камням клочья пергамента, вырванные кем-то из тетрадей. В воздухе висел запах сырой земли. Линаэль подошла к скамье под полуразрушенной каменной аркой, но не села. Она стояла, обхватив себя руками, глядя на сломанную ветку вяза, валявшуюся у корней. Дрожь пробегала по ее телу – не от налетающего холодного ветра, а от внутреннего напряжения, от чувства опасности и непонятной тоски.
Конечно, она не могла этого знать, но он заметил. Рейлан, стоя у окна своего кабинета, выходившего во двор, увидел ее силуэт под аркой. Маленькую, вдруг показавшуюся очень хрупкой в порывах ветра, сгорбившуюся, как под невидимой тяжестью. Его первым порывом было отвернуться. Заняться своими делами. Укрепить барьеры. Подумать о новой угрозе из замка. Но ноги сами понесли его вниз.
Он вышел во двор, его плащ развевался на ветру. Подошел к ней не сразу, остановившись на почтительном расстоянии. Гроза приближалась, первые тяжелые капли дождя застучали по камням.
— Планируете утонуть до начала ливня, мисс Элварр? — спросил он, его голос, подхваченный ветром, звучал резче, чем он хотел. — Или ваше эссе о природе истины требует столь… драматичного фона?
Она вздрогнула и обернулась. Зеленые глаза были огромными, в них светились не сдержанные слезы, но глубокая усталость и что-то еще… тревожное. Ветер трепал ее серебристые волосы.
— Просто пытаюсь дышать, профессор, — ответила она тихо. — Иногда стены давят. Даже такие величественные. — Она посмотрела на него прямо. — А вы? Ищете новые следы для анализа? Или новые тени, отбрасывающие резкий свет?
Он не ответил на колкость. Вместо этого он снял с себя свой тяжелый шерстяной плащ – темный, простой, без герцогских вышивок, подобающих профессору Кайдену. Шагнул вперед и набросил его ей на плечи. Движение было быстрым, почти грубым, лишенным галантности. Но плащ был теплым от его тела и пахло… им. Дубом, холодным металлом, чернилами и едва уловимо – кровью и магией.
— Держите. Пока не простудились и не добавили мне головной боли, — пробурчал он, отступая. — Ваша наблюдательность и так доставляет достаточно хлопот.
Линаэль замерла, пораженная не столько жестом, сколько его неожиданностью. Она потянула края теплого плаща, кутаясь в него. Тепло и его запах обволакивали, странно успокаивая.
— Спасибо, — прошептала она, сбитая с толку. Потом, глядя на его лицо, на котором за маской Кайдена читалось лишь привычное раздражение, добавила: — Но вы же не для этого подошли. Вы хотите, чтобы я замолчала. Перестала видеть… трепыхание и ту пульсацию.
Рейлан сжал губы. Дождь усиливался, превращаясь в сплошную серую пелену. Они стояли под аркой, но брызги долетали до них.
— Видеть то, чего не видят другие – не всегда дар, мисс Элварр. Чаще – проклятие, — сказал он резко. — И оно привлекает внимание. Не всегда доброжелательное. Вы лезете в тени, не понимая, что в них может скрываться. Магия… — он запнулся, искажая голос, — высокая магия – опасна. Особенно для тех, кто не умеет хранить тайны и вовремя смолчать. — В его словах прозвучало что-то большее, чем просто предупреждение преподавателя. Почти… признание. Признание в том, что она близка к какой-то опасной правде.