— Мамуля, а вот из таких листьев делают табак?
Нина Ивановна рассказывала, откуда взялся на Руси табак, и мужа неизменно тянуло пойти покурить, потому что Нина Ивановна рассказывала и о истории табакокурения не менее увлеченно, чем о Кассандре.
Наверное, она безотчетно и полузабыто несла в себе любовь к одному-единственному человеку — преподавателю истории Вавилону Спартаковичу. Его родители тоже были преподавателями истории, поэтому и имя у него было такое. В школе они его любовно называли Вавилоном, любили его рассказы о вассалах и даже не могли придумать «кликуху», хотя учителя географии сразу нарекли Гефестом. А вот Вавилон был просто Вавилоном, любимым и желанным вместе с его историей. Сразу, с пятого класса, все дружно записались в кружок краеведения. Мальчишки вскоре отсеялись, потому что Гефест организовал кружок военной подготовки, девчонки же прикипели к кружку краеведения. Высокий, стройный Вавилон, рассказывая об Аполлоне из Бельведер, был предметным подтверждением своего рассказа, а когда начал читать главы из своей неопубликованной книги о герое гражданской войны, девчонки онемели и горохом катились по адресам, указанным Вавилоном для записи воспоминаний героев гражданской войны в их поселке. Он им и удостоверения выдал. Первые в их жизни документы, где их уполномочили иметь дело с ветеранами от имени краеведческого кружка.
Кстати, удостоверение это — лист в четверть тетрадного, а на нем — на машинке! — напечатано, что она, Нина Ракшина, является членом краеведческого кружка и имеет полное право на расспросы ветеранов. Удостоверение это она сохранила. И лежит оно вместе с фотографией, на которой они всем кружком у памятника борцам революции.
В шестом классе они узнали, что школьная библиотекарша и жена Вавилона — один и тот же человек. Подслушав у дверей учительской, что Лидия Эльдаровна, жена Вавилона, такая-сякая, сразу поверили, что она такая-сякая, а вот Анфиса Андрияновна, их литератор, могла бы быть достойной парой. Но Анфису сразу отбросили, это им было ни к чему, как несвершившийся факт, зато в библиотеку зачастили, книги держали по целой четверти, Эльдаровна заходила в класс и кричала на девчонок, а они лишь злорадно улыбались. Вавилон Эльдаровну уговаривал, а они гордились — за них заступается! Но Эльдаровну из виду не выпускали ни на один день. Если та надевала новое платье, оно, определенно никому не нравилось, если приходила кое-как одетая — осуждали: неряха!
Все это было несущественным для Нины Ракшиной. Она вроде была с девчонками, а вроде и одна. Говорили-то несколько девчонок, особенно активных по части говоренья. Все не любили Эльдаровну, всем понятно, что она вообще кукла на ходулях, но ни одна не призналась бы, что все это из-за Вавилона. Это было коллективное чувство к Вавилону, коллективно все имели на него права, окажись одна пооткровенней и ляпни, скажем, что мечтала бы за Вавилона выйти замуж, ее бы затерроризировали почище Эльдаровны.
И только одна Нина Ракшина ходила след в след за Эльдаровной, вникая в ее преимущества перед собой. Ей нравились узкие, покатые плечи Эльдаровны, крохотные, какие-то детские руки, акающее произношение, не то что у них говорили «ото-то», она как бы примеряла на себя все, что несла на себе Эльдаровна, противясь всему живому и исходящему от сути этой женщины. Нина Ракшина стала любить домашнее одиночество. Распахивая дверцы шифоньера, подолгу стояла перед вставленным вовнутрь дверцы зеркалом. В платье, без него. Найдя в журнале «Здоровье» допустимые размеры, в сантиметрах, окружности шеи, икры ноги, бедра, талии, измеряла себя. И к восьмому классу все чаще оставалась довольной — стандарт!
Она твердо решила стать историком и приехать работать в их школу, к Вавилону. Но уже на первом курсе института узнала, что Вавилона назначили директором школы в совхозе. А потом свернулась калачиком и задремала эта ее любовь к Вавилону. Миша, ставший впоследствии мужем, даже не догадывался, какие любовные муки испытала Нина еще в школе, а лет этак через пять семейной их жизни стал упрекать в холодности, но сам же и утешился скоро:
— Это еще как посмотреть! Вон, Слащева-то со своим темпераментом, гляди ты, рога Петьке наставила! — И совсем заглох, зачах со своими проявлениями чувств. Стабильно, к Восьмому марта, таскал флакон «Красной Москвы», к дню рождения — отрез на платье, и как-то так получалось, что все больше синей расцветки, а Нина Ивановна любила тона осени — от горчичного до приглушенно-рыжего. Но муж таки носил васильки и поднебесье, ничуть не интересуясь, почему она ни одного отреза так и не пустила в дело. Впрочем, мужем она хвалилась! У всех такие неумехи, а ее Мишка сам пол в кухне поменял. Как же, по нынешним временам достоинство неоценимое! И вообще — чем плох? О Вавилоне Спартаковиче она не вспоминала, то есть ей не с кем было о нем вспоминать. Она сама постоянно нет-нет да и уколется мыслью о нем. Вот так он рассказывал нам эту тему. Вот так он естественно садился с кем-нибудь рядом на пустое место за партой и тихо сидел, пока они писали самостоятельную работу. Он за ними никогда не шпионил, он был уверен, что никто «не слизывает» с учебника. И эти уколы-воспоминания оставляли неприятное понимание, что в ее жизни что-то не так, она приходила домой с надеждой на Мишу, мужа своего, звала погулять, а он отшучивался и посылал гулять их с Юркой. С Юркой было интересно, но в какую-то часть души словно пробку вгоняли, и состояние тоскливой безысходности наваливалось на нее. Юрка целовал так нежно и обнимал за шею так крепко, что, и засыпая, Нина Ивановна помнила объятия сына и засыпала вполне счастливым человеком.