В десятом классе девчонки заспорили: кто такой красивый мужчина, кого можно назвать красивым? Кто вынул из портфеля книжку Мопассана, кто зачитанные до дыр стихи Омара Хайяма. Если б «классная» заглянула в этот момент в скверик напротив школы, она бы пережила невеселые минуты. То есть она знала, какие мысли бродят в голове десятиклассниц в последнюю школьную весну, конечно, помимо мыслей об экзаменах. Но чтоб потихоньку читать на уроках именно Мопассана! Они спорили, наизусть цитируя описание портрета героя-любовника. И никакая сила не способна была развенчать этого героя.
Люда твердо знала, каким должен быть красивый мужчина. Он худой, даже очень худой, с длинными руками. У него высокий лоб. Между бровями поперечная морщинка. Верхняя часть лица запоминается быстрее, потому что он носит очки. Он высокий и шагает сразу через две ступеньки. Он на восемь лет и три месяца старше ее. С пятого класса она сидела на подоконнике и ждала его. Если она взбегала по лестнице навстречу ему, то замедляла движение и провожала взглядом, полным обожания. А шла следом — смотрела, не мигая, в затылок. Вдруг оглянется? Но он не оглядывался. Про биотоки, о которых Люда прочитала в журнале, наверное, наврали. Ведь написано: если очень сильно захотеть, напрячь волю и внимание, смотреть, не мигая… Ни разу не оглянулся.
Бывало с ней и такое. Идет по улице, и вдруг ей покажется, будто идет он за ней. Неторопливо. Смотрит в спину, любуется ею. Еще бы! Все девчонки в классе завидуют ее пропорциям. Портниха мамина всегда говорит:
— Легко шить на вашу Людмилу, все у нее на месте.
Идет по улице и чувствует его взгляд. Шагается легко. Все оглядываются на нее. Все замечают. Вот сейчас он догонит. Вот сейчас. Люда замедляет шаг. В душе такой праздник! Вот дойдет до этого киоска, и он догонит. Да нет, вон до того. Она идет так квартал, другой. Ей очень хочется оглянуться. Но она запрещает себе это. И только в безлюдном месте оглянется, когда уже ничьих шагов не слышно. Его нет. Но она просто уверена — он шел следом целых два квартала. Она слишком быстро шла. Надо было подождать. А теперь когда у него еще будет свободное время.
Мама говорила: «Была Варвара Степановна. Сережа самостоятельно сделал трахеотомию». И почему это Варвара Степановна без нее приходит? Ведь это все о нем! Как можно вот так просто прийти и рассказать о его делах, как об удачно испеченном пироге? Она негодовала! А мама между прочим говорила: «Сережа остается на кафедре… Сережа сегодня защитился… У Сергея в клинике…» А потом он и для мамы стал Сергеем Павловичем. «Сергей Павлович сказал, что у меня миокардиодистрофия, выписал лекарство». Как это мама отважилась пойти к нему со своей болезнью? «У тебя что, мамочка, нет участкового врача?» Мама недоуменно смотрела на дочь. «Так ведь Сергей Павлович не чета участковому».
Люда представляла, как мать торопливо снимала с себя старенькое платье, рубашку. Стояла перед ним со своей немощью. Люда заливалась стыдом за мать. И дивилась простоте ее поступка. Дверь напротив — особенная. Он рано пришел домой, и она хранит его от посторонних глаз. Он дома, и ей спокойно.
На подоконнике неуютно и одиноко. Опять его нет и нет. Темно. А дверь напротив обычная, серая. И нет за ней никого. Из кухни доносятся голоса. «Посижу у вас, нет моего Сергея. Опять, наверное, операция». Варвара Степановна принесла маме новое лекарство. Сетует: вот уж скоро двадцать шесть Сергею, а с девушкой ни разу не видела.
И она не видела. От этого хорошо. И пусть бы повторяла Варвара Степановна это без конца. Нет. Опять речь завели о пирогах да таблетках. О Людмиле разговора нет — ребенок. Только мать пожаловалась: рассеянная, к экзаменам готовится спустя рукава. Сетуют женщины на болезни, не подозревают, какой больной человек сидит в соседней комнате. Варвара Степановна уходит. Сейчас мама снова за билеты возьмется. Экзамен на дому. И Люда спрыгивает с подоконника. Зачем матери давать повод поворчать?