С таким настроением и лег Широков на полку жесткого спального вагона — лучшего не было. И проспал всю ночь спокойно и с наслаждением, где-то там, в глубине сознания, совершенно успокаиваясь, что тише едешь — дальше будешь. Не на коллегию же едет, куда торопиться? Рая, правда, беспокоится. Такая уж у него железная женщина — жена. Обещал — убейся, но сделай! Обещал шубу из мерлушки — достань! Нет в твоем орсе — устрой обмен с другим. Обещал вечером быть в Сочи — будь! Честно говоря, Широков устал от Раи, ему бы одному куда-нибудь поехать, например на Иссык-Куль, по турпутевке. Но жена и слышать не хочет, хотя Иссык-давнишняя мечта Широкова.
— Да чего ты там забыл? — недоумевала Рая. — Там, говорят, даже благоустройства нет. — И потом — все едут в Сочи, там сервис, там… — Она никак не могла взять в толк — как это можно ехать куда-то, кроме Сочи? Все туда стремятся, высшим шиком считается после возвращения из отпусков похвалиться сочинским загаром. И потом — там часто «выбрасывают» чешское стекло. Чешское стекло — Раина слабость. Каждый год она привозит из Сочи пепельницы, вазы, конфетницы. Весь год обменивает пепельницы на сахарницы, вазы на салатники, тяжелых рыбок на коней. Сочи — Богема, Сочи! Само слово это переливается, звенит, искрится, как богемское стекло!
Сначала Широков думал, что в Трехозерске Рае скучно, поэтому она радуется удачному обмену пепельниц. Несколько раз отмахивался от работы в воскресенье, оставаясь дома, с вечера наметив поход на лыжах. Рая радовалась, а утром вдруг обнаруживалось, что лыжный костюм стал мал, что тесто подошло раньше, чем ожидалось, и они оставались дома. Сын убегал на лыжах с друзьями, и весь день они с Раей проводили у цветного телевизора. Ни с того ни с сего в разгар бурных событий «переживательного» кино Рая вдруг говорила:
— Гарик, — всегда так обращалась к Игорю Борисовичу, когда хотела казаться нежной и ласковой, — ты знаешь, Гарик, я, оказывается, родилась под знаком Рыбы, а ношу голову барана.
— Не барана, а овцы, — косился Игорь Борисович на полную шею жены.
— А, какая разница! Не мой знак, в общем. Достанешь рыбу? Я спрашивала, у вас в орсе есть знаки.
— Ну, раз есть, значит, достану, — обещал Широков. Сначала забывал, Рая напоминала. Потом начальник орса сам стал заходить и докладывать о новом поступлении товаров. Докладывал подробно, с полной выкладкой. Даже советовал, что подошло бы его жене. Стала удобно, без необходимого хождения на базу.
Однажды Широкова даже пот прошиб, когда он, обыскавшись запонку, заглянул в шкатулку жены, — на голубеньком шнурке, как бублики на веревочке, висели перстни! Так, на вдохе испуга, не смея выдохнуть, он и отошел от серванта. Но ничего не сказал — без этого хватало забот. Только нет-нет и отзовется в нем глухим звоном потревоженная в шкатулке связка.
— Ты знаешь, Гарик, серебро, оказывается, стратегическое сырье! — испуганно вытаращив глаза, сообщила как-то за ужином Раиса. — Да, да!
— Ну, ты даешь! — только и нашелся что сказать Широков. — А долото как, не носят еще на шее? Там ведь алмаз!
— Да ты што! — раскрылись когда-то единственна родные Широкову глаза. — Ты не шутишь? Прямо так — переливается и буравит землю?
— Да, — серьезно подтвердил Игорь Борисович — Переливается и освещает нефтеносный пласт, чтоб светлей бурить было.
Это был редкий шутливый диалог. Планы бурения росли, смежники под новые метры стали подсовывать неопрессованные трубы, вышкомонтажники «забывали» класть в насосы прокладки, геофизики капризничали, как боги на Олимпе. Не до Раи и ее интересов было Широкову.
«Пусть развлекается! — снисходительно думал Широков про жену. — Чем тут, в Трехозерске, еще-то заниматься? Театров нет. Клубы тесные. Даже цветов в цветочном магазине нет».
Ему и в голову не приходило, почему нет. А если бы пришло, так он бы нашел тут же тысячу причин — где-то что-то не срабатывает, не запланировано пока, не до этого пока. Главное — план идет, главное — сводка в конце месяца. Ну в самом деле — о чем говорят на коллегиях, активах, совещаниях? Не о цветах же, не о цирке, не о том, что в книжном магазине книг нет. О нефти говорят. О цифрах, о приросте, о стройках. Все на этом закручено. Да вот в прошлом году, к примеру, десять барж вмерзли в Обь. На восьми — станки для бурения, оборудование разное. На двух — продукты. Крупы там, пряники, сгущенка, сухое молоко для молочного завода. Разгрузкой и контролем за вывозом оборудования Широков лично сам руководил. Как железный диспетчер сидел у селектора, каждую тонну к себе в тетрадку записывал, на планерке допытывался, почему ночью выгрузку прекратили, лично сам проверил, установили — нет прожекторы. А как же! Бурение не остановишь, оно в три смены, под каждую тонну нефти своя железка. Замешкайся в передыхе — тут же в главке сирена взовьется от буфета до чердака. А продукты? Ну, пожурили, что растянули выгрузку на всю зиму, молочный завод постоял без работы, так на основной-то процесс роста добычи это не повлияло! Зна-а-ет Широков натуру этих северян — ноют, что сгущенки нет, а у самих, пожалуй, меньше ящика не припасено. Еще с прошлогодней навигации натаскали.