Не задерживаясь, он прошмыгнул на крохотную кухоньку, пустил в чайник воду, зажег плиту.
— Я вас растворимым, не возражаете?
Скачков, переминаясь в коридорчике, осматривался. Свет горел во всей квартире. Направо, в опрятной комнате на диване была раскинута постель, на день она, видимо, не убиралась. Письменный стол в углу, над ним, как украшение, на стенке висел треугольный лоскут какого-то спортивного вымпела. «Ага!» — Скачков улыбнулся ему, как знакомому.
— Идемте, — позвал с кухни Семен Семеныч. — У меня все готово.
Он усадил Скачкова на табуреточку, задвинутую в узкое пространство между столиком и холодильником.
— Здесь у меня рублевое место. Я вам налью с молоком, хорошо? Знаете, я беру молоко обыкновенное, на разлив, но потом долго, кипячу, получается топленое. Вот, попробуйте, вам должно понравиться. Вадим, правда, тот предпочитает без молока и сахара. Но он, сказать по секрету, спускается ко мне опохмелиться. Валерия держит его строговато. Но почему я не встречал вас у них раньше?
У него была странная манера разговаривать: поминутно задавать вопросы. Впрочем, ответа на них он не ждал и продолжал высказываться сам. Скачков, прихлебывая из чашечки, охотно молчал и с удовольствием слушал. Забавный все же сосед у Звонаревых, любопытный. И место в уголке — спокойное, уютное: как раз для разговора.
В футболе, к удивлению Скачкова, Семен Семеныч неожиданно показал глубокое и верное понимание, — оказался болельщиком с довоенным стажем.
— Голубчик вы мой, — умилительно воскликнул он, — я же еще Старостиных помню, Бутусова, Канунникова. О Пайчадзе, о Федотове уж и не говорю.
Он подождал, проверяя: произвел ли впечатление. Кажется, произвел. Тогда, все более доверительно, он продолжал:
— Знаете, у нас тут, — Семен Семеныч ткнул пальцем в потолок, обозначая квартиру Звонаревых, — частенько о футболе. И — одно: Пеле, Пеле! Голубчик, не спорю: Пеле действительно король, уникум. А третий его гол в московской встрече сборных — цирк! Аттракцион! Но почему мы о своих-то, черт возьми, ничего не помним, не храним? А? Я уж молчу о том же Бутусове. Даже о Пайчадзе, о Федотове. Но ведь вот же, вот: под самым носом. К вам тренером назначили Каретникова… Ну да, Ивана Степановича. Но это он сейчас Иван да еще и Степанович, а в наше время был просто Каретников, Карета… Но вы знаете, Геннадий, какой он однажды гол испек? Цирк! Уму непостижимо!
Не допив кофе, совсем забыл о нем, Семен Семеныч вскочил и руками как бы очистил перед собой пространство для показа. Лицо его горело, со лба он то и дело откидывал плоскую мешающую прядь волос.
— Геннадий, прошу вас, верьте мне на слово! Я сам был тогда на стадионе, сам. И видел. Я же москвич, учился там, вырос. Вас тогда и на свете еще не было… Так вот, вы представляете: он взял мяч у себя в штрафной и — повел, потащил. Прошел через все поле — через все!.. размотал всю защиту — всю!.. и — залепил. В угол! В девятину! Бамс!
Трепеща жиденькими комнатными брючками, Семен Семеныч так поддал ногой, что тапочек мимо головы Скачкова влепился в стену над холодильником. С чашечкой в руках Скачков испуганно отпрянул, чем окончательно смутил хозяина.
— Простите, голубчик — отрезвел Семен Семеныч и нестерпимо покраснел, подбирая с холодильника тапочек. Угловатый, точно обессиленный своим мальчишеским порывом, он убрел на место, сел и опустил лицо в чашку с остывшим позабытым кофе.
— На спор он это сделал, что ли? — лепетал он, не поднимая глаз. — Мог ведь и поспорить с кем-нибудь, правда?
Ему было совестно перед гостем, но этим он был только приятен Скачкову. «Вот, — думал он, — и у Звонаревых можно встретить человека. А то наприглашают полный дом»!
— Вы сейчас из Вены прилетели? Прекрасный город. В Пратере, конечно, были? Ну, еще бы! А в музее современного искусства? Нет? Вот это зря. — Настроение хозяина опять пошло вверх. — Очень интересно побывать. И — знаете, почему? Это единственный музей, где нет сторожей. Да, да, уверяю вас! Потому что тащить весь тот бред, что там выставлен, ни у кого нет желания. А уж и бред же! Нашим… — он снова показал наверх, где, должно быть, сейчас было самое веселье, — это и не снилось. Что наши? Ха! Дилетанты!
О Маутхаузене он отозвался с уважением.
— О-о! Это стоит. И — впечатляет. А… Фохт? Скажите честно: стоящий мастер? Или же больше рекламы? Пишут о нем по крайней мере много.
— Как вам сказать? Вообще-то… — и Скачков, вращая чашечку по блюдечку, задумался. После матча в Вене у него сложилось впечатление, что знаменитый Фохт нисколько не сильнее наших лучших нападающих. Держать того же Полетаева гораздо труднее. Впрочем, вполне возможно, что с более сильными и опытными партнерами Фохт выступает успешнее.