Я видела, как он обеспокоен, но ничем не могла ему помочь, только обещать:
- Да, и выполню его. Обязательно выполню.
Но лацерту этого было мало. Он опрокинул меня на кровать, сел на меня сверху и схватил за кисти рук.
- Тогда дай еще другое, - требовательно попросил любимый, целуя в самый центр ладоней, сначала в одну, затем в другую, внимательно следя за мной немигающим потемневшим взглядом. – Пообещай, что не с-с-снимешь брас-с-слеты. Обещай!
- Обещаю. Я даже не знаю, как это сделать! – возмутилась его недоверию.
Шейх усмехнулся, лизнул запястье, прокладывая дорожку из поцелуев до своих браслетов, которые переливались, завораживая наравне с их хозяином.
- Ты дала с-с-слово, Юшани.
- Да, любимый, - томно выдохнула, предвкушая обольщение.
Но Шейх неожиданно схватил меня за предплечья и сильно потряс, громко выкрикивая:
- Любимая моя, прос-с-снис-с-сь. Не дай ему обмануть тебя. Не верь ему!
Я испугалась резкой перемене лацерта. Кому не верить, Шейх так и не сказал, а проснулась оттого, что почувствовала на себе тяжелый взгляд. Открыла глаза и удивленно выдохнула. Отец.
Я села на кровати, подтягивая одеяло до подбородка. Спать я легла обнаженной и полотенце сбилось под ноги. Было очень неуютно и стыдно перед отцом.
- Здравствуй, дочь, – тихо произнес он.
Я удивленно моргнула. Враждебности я пока не ощущала, как и презрения. Просто вежливое «Здравствуй» и ничего более.
- Здравствуй, отец, - осторожно ответила.
Натянула одеяло повыше и зажала его подмышками, придерживая руками на груди. Подтянула колени, сжимаясь в комочек.
- Давно не виделись, - заметил бывший адмирал, кивнул головой, блеснув сединами.
- Да, - согласилась с ним, отводя взгляд.
Я не видела смысла что либо говорить ему, все равно оправдания не найду для себя.
- Я хотел попросить у тебя прощения. Я был плохим отцом, - сказал и умолк, разглядывая свои ногти.
Я не мешала ему, тоже поглядывая, как нервно он сжимает пальцы.
- Я слишком давил на тебя.
Зачем пришел отец, становилось ясно - поговорить за жизнь. Но помня видение, я все больше страшилась продолжения нашего разговора.
- Наверное, тебе покажутся мои слова странными, но я раскаиваюсь, что уделял тебе так мало внимания.
Напряженная тишина в каюте давила. Даже гул двигателя не мог развеять ее.
- Вот сидим и нет даже тем для разговора, а не чужие друг другу.
Я молча слушала отца, отводя взгляд. В носу предательски засвербело. Мы и никогда родными не были, только по крови, но не по духу.
- Прости, Салли, - сердце споткнулось о жалобный шепот отца. - Там, в плену у лацертов, многое открылось мне, и я прозрел. Ты молодец. Настоящий боец. Если бы не остановила войну, то страшно подумать, что бы произошло тогда.
Я схватилась руками за голову, прикрывая уши. Я не хотела слышать его голос таким – с надрывом, тихим, заискивающим. Так не мог говорить мой отец!
- Надеюсь, ты найдешь в себе силы меня простить.
С этими словами отец закончил мою экзекуцию и покинул каюту. А я скатилась по подушке вниз, закуталась с головой одеялом и тихо глотала слезы. Не верить ему просил Шейх. А как не верить, когда человек сильный и стойкий изменяется до неузнаваемости. Куда пропало то, чем я восхищалась? Храбрость, сильный дух. Этого нет ничего. Что я наделала. Что же я наделала!
Реветь долго мне не дали. Дядя заглянул практически сразу после отца и заставил вновь принять душ, чтобы не было видно следов слез. Я подчинилась.
Приземлившись, меня сразу взяли в оборот активисты оппозиции президента. Я улыбалась, вела себя как можно более доброжелательно, но в душе у меня все клокотало от злости. Лицемерные улыбочки расточали мне все кто только мог. Они почувствовали, что Эдмунд дал слабину и накинулись на него, как падальщики на еще не умершую жертву. Не ожидала от себя такого лицемерия. Но то, чему научил меня отец – держать равнодушное лицо, помогло не выдать моего истинного состояния.
Ко мне панибратски обращались все, даже те, кого я в первый раз в жизни видела. Дядя поддерживал меня, время от времени давал выпить то глюкозы, то валерьянки. Он тихо шептал мне, чтобы не скалилась, а улыбалась.
Но через шесть часов у меня мышцы лица свело, поэтому и получался кривой оскал. Советники, которыми наградил меня Эдмунд, очень споро вносили поправки в проект соглашения, который так и не был доведен до ума. Мне досталась роль быть гласом недовольных. Я вела переговоры с Эдмундом, который очень усталым голосом уверял меня, что соглашение уже подписано, и я зря стараюсь. Тогда я, действуя по оговоренной схеме, стала дозваниваться до народного вождя лацертов. Он игнорировал меня.