Тайно, чтобы никто не видел, я не без труда перенесла этот ящик сюда и нашла в нем сфинкса.
От него–то и исходит этот странный свет, и я знаю, что эта вещь заключает в себе какую–то тайну. Этот сфинкс говорит в ночной тиши. Он поведал мне удивительные вещи и показал страшные видения. В этих видениях я видела тебя, Рамери! Но я устала так много говорить; в другой раз я расскажу тебе больше.
Видя бледность и утомление Альмерис, Ричард поспешил поцеловать ее и поблагодарить за несравненный подарок. Тайнам и видениям он придавал очень мало значения, приписывая их галлюцинациям; но сама вещь была чудным произведением искусства.
На следующий день в большой комнате был устроен временный алтарь. Из Каира приехал старый пастор, друг Майделя. Он же крестил Альмерис и теперь с глубокой грустью смотрел на печальное состояние ее здоровья.
Глотая слезы, Дора с Туснельдой облекли невесту в простое белое газовое платье и длинную фату, убрав ее черные, как вороново крыло, волосы гирляндами померанцевых цветов, Альмерис была сказочно прекрасна, но бледна и прозрачна, как бесплотное видение.
Когда молодая девушка была готова, она обняла своих покровительниц и поблагодарила их за любовь, привязанность и заботы, которыми они окружали ее со дня рождения. Затем, обвив руками шею Доры, она прибавила:
– Если я умру, надень на меня это самое платье, в котором я была так счастлива.
– Ах! Как можешь ты говорить подобные глупости в такой день? – с досадой возразила добрая женщина.
– В последнее время тебе гораздо лучше! Ты сделалась свежей и окрепла. Счастье довершит остальное и через несколько месяцев ты совсем забудешь про эту гадкую болезнь, – прибавила Туснельда, силясь улыбнуться.
Но Альмерис задумчиво покачала головой.
– Нет, мой сон возвестил мне, что я скоро вернусь в невидимый мир! Мои сны сбываются. Но это все равно! Умру счастливая, что принадлежу Ричарду, как ни тяжело будет уходить из этого мира, когда жизнь так прекрасна.
Брачная церемония была проста и совершилась быстро, чтобы не утомлять бледную невесту, взгляд которой хотя и светился счастьем, но которая, казалось, не принадлежала больше земле. Ричард тоже был бледен и сосредоточен. Он уже чувствовал, что смерть становится между ним и любимой женщиной. Кроме того, его мучило воспоминание о Tea. Он ничего не написал ей. Первое время после свадьбы Альмерис, казалось, возродилась, так что минутами, несмотря на науку, несмотря на очевидность, Ричард начинал надеяться, что природа своими неизведанными путями совершит чудо и вернет жизнь этому угасающему организму. Но мечта эта была непродолжительна. Через две недели после свадьбы в состоянии здоровья молодой женщины произошла быстрая и роковая реакция. У нее снова хлынула горлом кровь, и Ричард понял, что скоро настанет конец его дивному сновидению.
Перепуганный молодой доктор ни на минуту не оставлял жену, которая, несмотря на свою слабость, была весела и спокойна.
– Она не понимает своего положения, – думал Ричард.
Но Альмерис скоро вывела его из заблуждения.
Однажды утром Ричард вынес Альмерис на террасу и усадил в кресло. После продолжительного молчания она схватила руку мужа и, крепко пожав ее, сказала:
– Мой добрый Ричард! Я чувствую, что мой конец приближается и хотела бы еще раз перед нашей разлукой поговорить с тобой серьезно.
Леербах только покачал головой. У него сдавило горло; говорить он не мог.
– Не говори мне про разлуку: ты будешь жить для меня, – пробормотал он наконец, с тоской прижимая к себе молодую жену.
Альмерис склонилась головой к нему на грудь. Счастливая, но грустная улыбка блуждала на ее губах.
– Рамери! Возлюбленный мой! Не огорчайся так! – прошептала она. – Умирает ведь одно только тело, а разлука бывает только временная. Невидимая цепь, связующая нас из века в век, из жизни в жизнь, – неразрушима. Мы снова возродимся в новой форме, узнаем друг друга и снова полюбим. За мою настоящую жизнь я благодарю Господа от глубины души. Счастье, которое он даровал мне, было кратко, но зато было и полно. Я принадлежу тебе, ты любишь меня и предпочел меня Эриксо. Я умру в твоих объятиях и твой поцелуй сомкнет мне уста. Никакая тень не смутила моего блаженства. Что же лучшее может дать мне продолжительная жизнь? Скажу больше, это большая милость Господа, что он призывает меня к себе в расцвете молодости и красоты. Ты, мой Рамери – ты состаришься. Года и заботы сгорбят твой стан, посеребрят твои черные кудри и проведут морщины на твоем челе.