Альмерис ласково провела своей маленькой и прозрачной ручкой по склоненной голове мужа.
– Я же буду жить в твоем воспоминании вечно молодой, такой, какой ты любил меня! Так как всякая человеческая жизнь должна иметь свой конец, то не лучше ли умереть так, как умираю я?
– Ты забываешь одно: если твоя участь завидна, то ведь я–то остаюсь один, – нерешительным голосом заметил Ричард.
– Отчего один? – с живостью возразила Альмерис – Ты забыл, что прежде чем ты узнал меня, ты любил другую, и эта другая тоже любит тебя! Именно об этом–то я и хотела поговорить с тобой и просить тебя, чтобы ты сделал все возможное, чтобы получить прощение Tea и женился бы… Не перебивай меня! Тебе предстоит только исполнить свой долг. Я не хочу, чтобы бедная Эриксо страдала всю свою жизнь, как я страдала в эти отвратительные дни, когда считала, что ты для меня потерян. Она поймет, что человек не виноват, когда им овладеет та таинственная и могучая сила, которую зовут любовью. Она простит, что ты украсил и облегчил последние дни умирающей. Я надеюсь, что вы соединитесь на долгую и счастливую жизнь, так как я буду уже одним только воспоминанием. Мертвая – не опасная соперница!
Не отвечая ни слова, Ричард прижал к себе жену. Горе и волнение сдавили ему горло. Наконец, ему удалось с большим трудом победить себя, и он попытался шуткой рассеять впечатление этого разговора.
Прошло несколько дней, без всякой заметной перемены в состоянии больной.
Но однажды утром она проснулась в каком–то чересчур возбужденном состоянии. Она не страдала, но не могла найти себе места и ни на минуту не отпускала от себя мужа.
Ричард со смертельной тоской наблюдал за ней. Он понимал, что приближается час разлуки.
Вечером у Альмерис сделалось удушье и сердцебиение.
– Воздуху!.. Воздуху!.. Я задыхаюсь! – кричала она, откидываясь на подушки.
Ричард взял ее на руки и вынес на террасу.
Свежий ночной воздух, казалось, принес ей облегчение, и она через несколько минут открыла глаза. Встретив полный отчаяния взгляд мужа, Альмерис внезапно обвила его шею руками и пробормотала прерывающимся от слез голосом:
– О! Как тяжело умирать, когда жизнь так хороша!
Но тотчас же овладев собой, она прибавила:
– Нет, то, что я сказала, – последняя слабость. Не плачь, мой возлюбленный Рамери! Позволь мне назвать тебя этим именем, столь дорогим для меня, дай мне также поблагодарить тебя за всю твою любовь ко мне.
Она умолкла и дыхание ее сделалось тяжелым, а глаза затуманились.
– Альмерис! Не умирай! – вскричал Ричард, в безумной тоске прижимая к себе жену. При этом призыве Альмерис быстро выпрямилась, глаза ее сверкнули, а щеки окрасились розовым румянцем. Никогда еще, может быть, Альмерис не была так прекрасна, как в эту минуту! С совершенно неожиданной силой привлекла она к себе голову мужа и поцеловала его в губы. В этом усилии оборвались последние узы, связывающие душу с телом. Руки ее разжались, глаза закрылись, а тело бессильно опустилось. Альмерис была мертва.
Машинально, как в чаду, Ричард перенес ее на диван, поправил подушки и скрестил на груди похолодевшие и неподвижные руки.
Тут только, как бы внезапно поняв, что все кончено, он упал на колени и с глухим стоном зарылся лицом в складки ее платья. Сколько времени он пробыл так, наедине с усопшей? он сам не мог бы сказать. Когда он, наконец, встал, все было тихо вокруг. Луна, которую так любила Альмерис, взошла, словно приветствуя и в последний раз заливая ее своим кротким светом.
Ричард чувствовал себя совершенно разбитым. Он машинально вынул носовой платок и провел им по своим распухшим глазам, влажному лбу и растрепанным волосам. Но тут вдруг взгляд его неожиданно упал на умершую и он испуганно отступил назад, не доверяя своим собственным чувствам.
Из глубины террасы исходила широкая полоса фосфорического света, который окутывал тело Альмерис голубоватой дымкой. Над головой покойной витал золотой, точно осыпанный бриллиантами обруч. У изголовья кровати, склонившись над усопшей, стояли какие–то существа в белом одеянии, со спокойными лицами. И в руках их были пальмовые ветви.