Воспоминания бурного на события дня ненадолго отвлекли от реальности семейной жизни, вызвали кратковременную улыбку. Утренняя встреча с Егором в парке, потом днем у него на работе, наша игра — все теперь казалось таким далеким, как всплывающие в памяти фрагменты хорошего фильма.
Включаю ночник, тушу верхний свет. Замечаю, что мигает телефон пропущенным звонком от Светы и сообщением. Я совсем забыла, что она должна была позвонить. В сообщении подруга написала, что договорилась на завтра со знакомым, чтобы я помыла ему окна. Скинула адрес и желаемое время. Мужчина живет в двух кварталах отсюда. Благодарю Свету ответным сообщением. Ложусь спать здесь же, в детской, на узеньком диванчике и, только коснувшись головой подушки, понимаю, как сильно устала за день. Что ж, будет день, будет пища, а пока спать. Тревожным сном, с частыми пробуждениями и уговорами самой себя, что все будет хорошо.
16. Флэшбек
Варя
— Тужься! Сильнее! Еще! Еще! Давай, девочка. Так, отдохни чуть-чуть, дыши, дыши. Варюшка, уже скоро. Как тебя угораздило в путешествие отправиться на таком сроке, а?
— Дедушка… приснился… позвал… м-м-м, — впиваюсь пальцами в кушетку, лишь бы переключиться с одной невыносимой боли на другую.
— А ты, дуреха, и поехала. Разве можно так, не подумавши? Почему с врачом не посоветовалась? И как тебя муж отпустил?
Потому и уехала, что не держал...
— Так, новая схватка, давай, девочка, соберись. Тужься, еще тужься. Еще.
— Не могу, а-а-а, больно, а-а-а!
Несколько часов изматывающих схваток лишают сил. Не то, что тужиться, дышать не могу. Болит все тело, кости выворачивает. Молю всех святых только об одном — чтобы с малышом все было хорошо. Потому что рано. Слишком рано начались роды. Вдали от города, в родной деревне, где вместо больницы с полным фаршем только фельдшерский пункт с одним врачом и медсестрой в штате.
На лоб опускается мокрое полотенце. Полина, медсестра лет сорока с крашеными в красно-коричневый цвет волосами, выбившимися из-под шапочки, помогает доктору. Точнее, не мешает. Я слышала во время схваток, как Галина Михайловна отчитывала Полю за то, что она с утра успела принять на грудь. И сейчас женщина стоит рядом, а я чувствую от нее слабый запах спиртного.
— Всем больно, так Господь велел. А ты терпи, тужься, еще, еще разочек… Это делать детей приятно, а рожать... Так... Вот-вот… умничка, мамочка, все... у нас мальчик.
Я расслабляюсь с облегчением — волна разрывающей на части боли ушла. В низу живота только ноющий пульс и чувство опустошения.
Родила. Сын. Мы с Виталиком мечтали о сыне.
— Молодец, Варенька, отдыхай пока. Полина, присмотри за мамочкой.
Я слышу возню докторши, лязг инструментов и… ничего больше. Поднимаю голову, смотрю в оплывшее лицо Полины. Она держит меня за запястье, как будто считает пульс, сама не отрывает глаз от Галины Михайловны. Переминается с ноги на ноги, ее пошатывает.
— Что там, Полина? Почему так тихо?
Не отвечает, поглаживает руку. Галина Михайловна скрывается за ширмой.
— Галина Михайловна? Что с ребенком? Почему он молчит? Скажите что-нибудь!
Мой вопрос виснет в оглушающей тишине. Время останавливается. Что-то страшное, ужасное надвигается, давит на грудь, забирает воздух из легких. В глазах темнеет. Я против воли проваливаюсь в черную бездну. Свет где-то там, высоко над головой. Не могу выбраться. Сил нет.
В нос ударяет запах нашатыря. Волна ужаса накатывает снова. Не знаю, сколько я была в отключке.
— Что… с моим сыном? Скажите… пожалуйста…
Галина Михайловна выходит из-за ширмы. Между бело-голубой маской и кипенно-белой медицинской шапочкой потухший взгляд.
— Варенька… — безжизненный голос, — у малыша не было шансов…
— Нет, — губы растягиваются в неверящую улыбку. Это шутка. — Не-ет, — машу головой, — вы ошиблись. Он жив. Зачем вы обманываете? Помогите ему! Дайте мне, я сама!
Дергаюсь, чтобы встать, посмотреть на малыша. Он там, за ширмой, я знаю.
— Варя, тише! Поля, держи ее!
Полина наваливается телом сверху, держит за плечи. Она сильная, а у меня после нескольких часов схваток и родов сил нет.
В вену впивается иголка. Тело обмякает, я снова проваливаюсь, на этот раз в белоснежное облако эйфории…
Лежу в палате. Одна. Ни на что не реагирующая — ни на врача, ни на медсестру, ни на звонки мужа. Даже сообщения не читаю, которые вскоре перестают звучать — телефон разрядился.
Есть не хочу, пить не хочу. Дышать и жить тоже. Физическая послеродовая боль ничто по сравнению с болью в груди.