Неприятно удивленный, парень хмыкнул.
- Ты же говорила, что весь вечер свободна.
- Но я же не знала, что так быстро решится вопрос с сексодромом, - она улыбнулась хитро, изогнула спину и соблазнительно отставила зад.
- Разве мы не можем никуда не спешить? Я снял квартиру до завтрашнего полудня с условием, что вечером перезвоню и продлю аренду до полудня понедельника.
Глеб говорил и чувствовал: то, что он хотел сделать для неё интересным и удивительным – возможность побыть вдвоем – вовсе ей не интересно и не удивительно Это злило. А ещё он чувствовал, что его слова сейчас звучат жалко от прорывающихся просительных интонаций, и это злило ещё больше. Он – мужчина! И как он сказал, так и должно быть! И хотелось не погладить её по призывно точащей попе, а ударить, наорать и поставить точку. Но Даша… Ей никто не указ, и ничье желание не может быть сильнее её собственного, и не сможет заставить её изменить свое решение.
- Зайчик, - проговорила Даша, все так же кокетливо улыбаясь, - я тебя жду. Мурр!
И стала красться к нему короткими шажками, изгибаясь и качая задом из стороны в строну, явно изображая кого-то – то ли кошку, то ли тигрицу. Глеб смотрел на неё, прищурившись и откинувшись на спинку стула. Нет, не такого он хотел.
Даша сделал резкий рывок и опять впилась в него губами. Глеб мученически застонал. Он хотел уложить её на кровать, покрыть её тело легкими как касание бабочки поцелуями, нежнейшими прикосновениями довести её до такого состояния, чтобы она изнывала и просила его, захлебываясь желанием: «Ну же, Глеб… Ну!». Но нет, только яростные движения, только сумасшедшая страсть, чтобы губы почти до крови, царапины на спине, засосы на шее. Он был зол, и выпустил свою злость так, как ему предлагали.
Взмокшая Даша с шальными какими-то глазами и дрожащей улыбкой опустилась на пол.
- Ты же мой лев… - пробормотала, - не ожидала…
Парень бросил, гася последние искры злости:
- Будешь меня злить, не то ещё получится!
Она улыбнулась широко, с пониманием приподняла бровь. «Вот как!» - читалось в её взгляде.
- Я поняла, - сказал смиренно, но улыбка не сходила с её лица. – Я тебе говорила, что ты классный, Глебчик?
Он зарычал и глянул на неё угрожающе. Даша засмеялась и вскочила, снова направляясь в душ.
- Не ешь меня, царь зверей, я хорошая!
И захлопнула за собой дверь. Он сидел опустошенный, обессилевший, с непонятным щемящим чувством в душе. Даша выскочила в прихожую уже одетая и быстро стала натягивать сапоги.
- Мне очень понравилось, зайчик! – сказала весело.
Глеб тоскливо смотрел, как она накидывает шубку, накручивает вокруг шеи шарф, щелкает замком, чтобы открыть дверь. Тихо позвал:
- Даш…
Она обернулась, на лице радостное ожидание.
- Даш, давай расстанемся.
Девушка потянула на себя дверь, на лице была столь же радостное чувство, только теперь это была решимость.
- Ни за что, зайчик ты мой! После сегодняшнего – ни за что!
И вышла. Глеб хватился за голову и заскрипел зубами.
Глава 5.
С Глебом творилось что-то странное. Он тосковал без Даши, жал встречи с ней, считая часы и минуты, теряя интерес к учебе, бежал к ней, забывая поесть. Встречал, кружил в объятьях, целовал её, в наслаждением вдыхая тепло её тела. Радовался её улыбке, любовался тонкими пальцами и изящными запястьями, блеском волос, жестами и грациозными движениями. Слушал её голос и не мог наслушаться. Но в какой-то момент начинал злиться. После встреч обычно мучился и страдал – нетто, не так, все глупо и по-дурацки. Хотелось выть от бессилия и отчаяния.
Все чаще в голову приходила мысль, что спонтанное предложение расстаться было верным. Но не мог себе представить как это – жить без Даши. Но что-то менять в их отношениях.
Попробовал снова поговорить – напрасно, не стала слушать. Вновь, ссылаясь на учебу, стал реже встречаться. Тоска от ожидания встреч стала сильнее, а сами встречи – болезннее. Даша будто куражась, только жестче, яростнее его провоцировала на какие-то безумные поступки.
Он никогда не позволял себя повысить голоса ни на кого, а на неё срывался несколько раз на крик. Самое удивительно, что казалось, будто Даше это нравится. Нравится, что он злится, звереет, бывает груб и даже жесток. Для самого Глеба было мучительно потом вспоминать, что он говорил и делал. Но девушка, будто чувствуя, что он мучается после таких встреч, очень часто звонила, щебетала что-то мало значимое, но очень ласковое, трогательное. Почему-то в этих разговорах становилась как раз такой, какой виделась Глебу в мечтах.