Бабушка слушала, чуть наморщив лоб, даже есть перестала.
- А что, так и сказала, что пожалела его? – сквозь удивление сквозило другое – сомненье в нормальности внучки.
- Да, так и сказала, - поджала губы, метнула недовольный взгляд на бабушку. Та молча смотрела в лицо внучки, ожидая каких-то слов. Таня не могла понять каких, и смотрела с недоумением в ответ. Бабушка молчала, смотреть, дескать, ну же, детка, говори. И так они мерялись взглядами, пока Таня не вспыхнула:
- А что я должна была сказать? Что рада, что он поссорился со своей этой… шваброй? Что нравится он мне сильно? Что так, как с ним, никогда не было? – и зарыдала.
Бабушка только устало вздохнула. Опустила глаза, а потом отставила еду в сторону. Хлопнула по столу смуглой ладонью и резко сказала:
- Вот так и надо было сказать, да! «Ты – самый лучший, самый красивый мужчина, только с тобой я почувствовала себя женщиной, только ты смог мне это показать, ты самый-самый, с тобой хорошо, без тебя плохо». Эх, Танька! Знаешь, как хочется увидеть хоть одну бабу в нашем роду счастливой?
У Тани сморщилось лицо, и она закусила палец, чтобы сдержать рыданье..
- Он и в самом деле лучший! И я с ним почувствовала себя женщиной, любимой, красивой, желанной! Я была счастливо, бабуля! И как я теперь? Одна, с ребенком?
Бабушка встала, обняла внучку и стала утешать, воркуя как над маленькой.
- Ой, девонька! Об этом не плачь, это не беда. И я ещё не такая старая, и мамка твоя… Знаешь, как обрадуется? Проживем! Что ж тут плохого – младенчик? Это ж радость! Поднимем! А вот тебя бы счастливой увидеть...
Она гладила и гладила Таню по волосам, прижимала к себе, и та, проплакавшись, стала успокаиваться.
- Бабуль, я тебя так люблю… - по-детски пошмыгала носом.
- Девонька, радость ты моя, а у меня правнук будет, чудеса! Ты же счастье принесла! Не плачь. А что ушел… Будем считать – всё к лучшему.
- Да, все к лучшему, - Таня обняла бабушку, и так они помолчали какое-то время, думая каждая о своем. – Только ты маме не говори, я сама хочу.
С мамой разговор не очень получился. Дочь был настроена совсем на другое. Мама, так просившая внука, почему-то не очень обрадовалась, расплакалась, смотрела на дочь как побитая собака, все приговаривала:
- Да как же мы?... Да что же это? Как же ты одна?
Таня, ожидавшая радости и слов поддержки, теперь с недоумением выслушивала мать.
- Мам, ты чего? Ты же сама просила внука.
- Да я ж… Ну я хочу, конечно, да только… Как это все? Как это будет? Что теперь люди-то скажут? А ребеночек-то как? Бедненький! Безотцовщина…
- Мам, перестань, - Таня растерялась даже, не зная, как на это реагировать. Но мать только горше причитала, раскачиваясь из стороны в сторону. И дочь, настроившаяся на то, что ребеночек это хорошо, здорово просто, да замечательно же, не выдержала и вспылила.
- Не нужен он тебе - уйду. А рожать все равно буду, потому что мне он нужен! Понятно?! Проживу и без вас, смогу.
- Танечка, да что ты! Что ты такое говоришь? Да я же о другом!
- О каком таком другом? Я об этом, о ребенке я. Мне сейчас поддержка нужна, уверенность, что все хорошо будет, а ты что? Не о таком я думала, рассказывая тебе. Если стыдно тебе, скажи - я уйду, и ребенок будет только мой. Подниму сама, справлюсь.
Губы у неё дрожали от обиды и несправедливости. «Что люди скажут!» Ну надо же! Вон, тети Валина дочь вообще дома бывает хорошо, если неделю в месяц, о каждом её аборте, что уже к десятку приближаются, весь город знает, и ничего, никто в неё камнями не кидается, а тут такое! «Что люди скажут!»
- Нет, дочка, что ты, что ты! – испугалась мать. – Не нервничай, не переживай! Тебе нельзя сейчас. Все хорошо будет, это я просто… не подумавши… Не обижайся!
Таня выдохнула раздраженно и ушла успокаиваться – чистить снег. Этот разговор с одной стороны взорвал её, возмутил до глубины души, а с другой – укрепил решимость рожать. И если до этого трусоватая мысль избавиться от ребенка иногда проскакивала в сознании, будто говоря «Зачем тебе это? Живи, как жила!», то после такого разговора Таня почувствовала в себе твердость гранита – не отдам ни за что! Будто что-то в душе застыло монолитной огромной, твердой и устрашающей глыбой, за которой она прятала то нежное, мягкое, такое ранимое сейчас – своего не рожденного ребенка, свою любовь к нему, свою решимость быть матерью, свою память о тех прекрасных днях с хорошим парнем Глебом, который подарил ей счастье быть любимой и желанной, быть женщиной.