Даже привокзальная площадь не наводнилась небольшой горсткой приезжих, сошедших с того же поезда, на котором приехали и они. Все как-то быстро распределились между маршруткой, поджидавшей прямо у тротуара, несколькими машинами такси, сиротливо жавшимися в сторонке и пешеходным движением, таким слабым, что Лолка даже присвистнула:
- А где же все?
- Кто? – спросила радостная девушка, которую звали Алла.
- Ну, почему так мало людей?
- А, ты про это! Так на работе все. Будний день.
И Лолка начала понимать, что её родной миллионник – это ещё не вся жизнь на земле. Люди-то могут и по-другому жить.
Это было первым восхитительным открытием, которое она для себя сделала. Не то, что она не знала, что жизнь в столице здорово отличается от провинции. Знала, конечно. Прост одно дело знать, другое – убедится в этом лично. Ещё и самой оказаться внутри этой жизни.
Она с приоткрытым ртом наблюдала, как могучим движением плеча невысокий пузатенький Григорич забрасывает их сумки через заднюю дверь в микроавтобус, как Алевтина Львовна, царственно двигаясь, усаживается на переднее сиденье будто на трон, как Алла, пересаживаясь с места на место в салона, устраивает их с Глебом, улыбаясь во весь рот.
Потом они ехали мимо многоэтажных, но невысоких старинных домов, на которых количество архитектурных излишеств в виде балкончиков, балясинок, пилястров и настенных панно превосходило все разумные пределы; мимо множества зеленых деревьев, растущих вдоль дороги плотным строем, и ярких клумб; по длинному мосту через железку. И всё это под высоким голубым небом, под ярким, горячим солнцем, таким ласковым, что это чувствовалось даже в машине.
Их высадили возле частного домика, с окошками прямо на улицу, и пожилая строга Алевтина Львовна, распрощавшись с Григоричем и велевшая ему приходить вечером, забрать что-то для его Матвеевны, повела всех в дом.
***
Точно как и представлял себе это Глеб, сестра ходила по старинному дому, немного похожему занавесками, мебелью и старинными фотографиями по стенам на музей. Трогала все пальцем и очарованно покачивала головой. Алла о чем-то переговаривалась в глубине дома с хозяйкой, а Глеб вольготно устроившись на стареньком, покрытом чистеньким розовым покрывалом, тоже старинным, но совсем не потёртым, наблюдал за Лолой. И в его душу заползало знакомое, но позабытое ощущение покоя, то самое, которое умиротворяло его здесь же два года назад.
- Глеб, вам достанется та же комната, что и в прошлый раз, а вот вашей сестре придется расположиться здесь, в гостиной. Или наверху, в мезонине.
У Лолы расширились глаза, и она пробормотала восхищенно:
- В мезонине!.. - А потом восторженно: - Я в мезонине, можно?
Алевтина Львовна глянула на неё удивленно и неодобрительно, удивляясь то ли Лолкиной несдержанности, то ли вкусу человека, желающему жить в мезонине. Но всё же повела её наверх, показывать комнату. Лолке не нужно было ничего показывать, она бы согласилась там жить даже если бы всё было покрыто слоем, а все углы были бы завешаны паутиной. Она была совершенно очарована и покорена комнатой с видом на улицу.
Глеб тихонько шепнул тёте Але:
- Не сердитесь на Лолу. Она хоть и выглядит взрослой, но сущий ребёнок.
Алевтина приподняла бровь, будто говоря сразу о том, что услышала, поняла, сделает, но не понимает этого парадокса. У Глеба вновь защемило в душе – он вспомнил, как ему было здесь хорошо вот именно от этой способности всё понимать, не задавая вопросов. Вновь подумал о том, какая же она замечательная, эта Алевтина.
И пока Глеб затаскивал сумку в свою комнату и принимал душ, радовался волшебному ощущению, что всё хорошо и всё налаживается, представлял, как проведёт эту неделю здесь, в маленьком и уютном городке, который стал ему если не родным, то важным. Он стал его местом силы, таким родным, наполняющим его любовью к людям и жаждой жизни, что его в душе просыпался какой-то безудержный кураж, похожий на детскую радость, от которой мальчишки орут и прыгают. А он когда вышел из ванной, почувствовал восхитительный запах жареного мяса, свежей выпечки и кофе, и быстро направился на запах - радость росла в нём и расширялась.