17.3
Лола и Роман увидели его посреди дороги ещё от того поворота, где оставили машину, остолбеневшего, глядящего на забор перед собой и не реагирующего ни на сигнал автомобиля, ни на их радостные крики. Даже когда они уже подъехали и шумно вывалились из машины, он всё так же столбом стоял посреди дороги и не двигался.
- Что это ты, Глеб Батькович, стоишь тут? Пометил собой дорогу, чтобы мы не ошиблись? - хлопал его по плечам и хохотал Ромка. - Столбик ты наш верстовой! Ха-ха-ха! Указатель дорожный!
- О, Глеб! Я знала, что ты умница! - пищала от восторга Лолка, разглядев на заборе номер дома и название улицы - именно те, что были нужны. - Нашёл всё таки!
Она быстро вернулась к машине, чтобы забрать торт, большую коробку чая и бутылку вина, и уже через полминуты подпрыгивала от нетерпения рядом с братом.
- Ну что? Идём? Идём уже?
Лола, обычно такая чуткая и внимательная, сейчас слишком волновалась и предвкушала радость от встречи, чтобы заметить, что с Глебом что-то не так. А Ромка по привычке стебаться в застывшем приятеле нашёл лишь повод посмеяться. Поэтому никто не заметил ничего необычного в голосе Глеба, который сказал как-то сдавлено:
- Да, идём. Конечно.
Ромка от калитке покричал, как тут было принято:
- Хозяева! Хозяева! Есть кто дома?
А дальше, нарушая все местные традиции, не стал ждать, чтобы хозяева вышли на зов, просто открыл калитку и смело пошел к крыльцу. Лолка, всё так же подпрыгивая от нетерпения, поспешила следом. Глеб скованно, будто шел под водой, медленно шагал последним. Он думал и что-то вспоминал, пересчитывая в уме снова и снова. Двигаться ему в самом деле было трудно - он и хотел, и не мог, будто какая-то невидимая сила стояла перед ним упругой стеной, но он, напрягая все силы, всё же продвигался, медленно и трудно, шаг за шагом вперёд.
И когда он вслед за сестрой зашёл в дверь дома, там уже было шумно.
- ... А мы проездом! Я говорю ребятам: "Так здесь же Таня живёт! Надо заехать, мы не виделись давно!", а тут вот что!..
Глеб не сразу из-за Ромкиной спины рассмотрел, что Лолка сидит на корточках, держит за ручки свою маленькую копию и смотрит ей в глаза. Лица сестры Глеб не видел, но голос у неё был восторженный:
- А я думаю: почему ты не приезжаешь? А у тебя такая куколка есть! Как тебя зовут, солнце? - тон Лолки стал мягким и ласкательным, а голову она наклонила к уху.
- Катюса, - почти неслышно проговорила растерянная девочка.
Глеб поднял глаза. Позади скульптурной композиции "маленькая девочка и умилённая тётя" стояла Таня. Её нельзя было не узнать. Всё тже темные блестящие волосы, невысокая полноватая фигурка. Может грудь стала больше, а талия тоньше. Но это была та самая девушка с ласковыми руками и улыбкой, которая говорила ему когда-то: "... ты очень-очень тёплый. А ещё очень-очень красивый!" и целовала уголок его губ робко и благоговейно.
Сейчас она стояла и смотрела на композицию у своих ног, закусив губу и не поднимая глаз, будто ничего на свете не было важнее. Ромка ни мало не стесняясь, оседлал ближайший табурет, как раз напротив старушки, ещё бодрой, с прямой спиной и внимательными глазами, и благодушно улыбался наблюдая картину встречи. Внимательная же старушка смотрела только на Таню. Очень, очень-очень внимательно смотрела. И Глеб понял, что тут всё непросто. Сказал:
- Здравствуй, Таня.
Его голос прозвучал хоть и негромко, как-то неожиданно звучно. И старушка перевела на него свой внимательный взгляд. И теперь так же внимательно, как и несколько мгновений назад смотрела на внучку, смотрела на него.
- Здравствуй... те, - тихо проговорила Таня, всё так же не поднимая глаз от Лолы, которая у её ног тискала маленькую девочку с широко распахнутыми голубыми глазами. Голубыми, ничего общего не имевшими с карими глазами своей матери.
Лолка подняла взгляд на Таню.
- Я бы от такой пуси тоже никуда не ездила! Да, малышка? - и Лола потормошила девочку. - А у тебя куклы есть? - И когда малявка закивала, спросила: - Покажешь?
И пошла за ребёнком, потащившим её куда-то вглубь дома.
Глеб смотрел на Таню испытующе, бабушка тоже не сводила с неё глаз. И под этим перекрёстным напором Таня молчала, стоя напряженно и неподвижно, всё так же опустив глаза и покусывая губу.
- Это моя дочь? - спросил Глеб, чувствуя как от напряжения немеют руки.
- Нет, - тихо, но очень чётко проговорила Таня и наконец подняла на него глаза. - Нет, не ваша.
Глеб только ухмыльнулся уголком губ и перевёл взгляд на бабушку, которая в этот момент глянула на него.
- Когда Катюша родилась? - спросил у неё.
- Одиннадцатого октября, - бабушка проговорила это так спокойно и... с облегчением? Так, будто наконец решила сложную головоломку. - Два с половиной года назад.
Глеб сощурился, подсчитывая. Уточнил:
- Точно в срок?
- Да, - она кивнула и глянула с пониманием на Глеба. А Таня снова отвела взгляд и закусила губу.
Тут в дверях, за спиной Глеба, послышался шум и залихватское с бабьим подвыванием:
- Здравствуйте, соседи дорогие! А я шёл тут мимо и решил к невестушке своей заглянуть! Надо же уточнить, когда за платьем поедем, за свадебным!
Глеб обернулся и глянул на неряшливого мужчину без возраста, обтиравшего грязные руки не менее грязной тряпкой. Мужичок широко ему улыбнулся, но в глазах что-то мелькнуло нерадостное - то ли растерянность, то ли тревог.
Таня заговорила, когда мужичок парой шагов стал перед Глебом.
- Это моя дочь, Глеб. И да. Я вот... - дёрнула подбородком в сторону неряхи-соседа, - замуж выхожу.
Лицо у того засияло что-то, будто внутри лампочку включили.
- Танюшка! - заорал он и, растопырив в стороны руки, пошёл на неё. У Тани брезгливо скривились губы. На какое-то краткое мгновенье, на полсекунды, но Глебу хватило этого. Он почувствовал, как внутри становится пусто и холодно от гнева, сделал один большой шаг, развернул к себе полноватого коротышку в засаленном комбинезоне и, коротко размахнувшись, врезал ему в ухо.
Раздался свист, а потом весёлый голос Ромки:
- Глеб, сейчас брандспойт раздобуду! Даёшь драку!..
Глеб обернулся к приятелю. И до того пугающим он сейчас вылядел, что Ромка крутнул головой, смолк и снова сел на нагретую им же табуретку, мигом проглотив и дурашливость, и весёлость.
- Вот так, - зло сказал Глеб, - так и сиди. Молча!
И снова обернулся к скулящему у его ног мужчине. Тот, жалобно скривившись, держался за ухо, тонко подвывал и смотрел перепуганными, наполненными слезами боли, глазами.
- А ты не лезь. Понял? - это было сказано зло и резко.
И перешагнув через лежащего, Глеб подошёл к Тане. Не отрывая глаз от её лица, сказал запинаясь:
- Ты сохранила моего ребёнка... Родила. Сама. А я... Я... - на миг зажмурился, потом взял одну Танину ладошку и прижал к своей щеке. Глядя в карие, медленно наполняющиеся слезами глаза, сказал: - я виноват. А ты... Ты очень-очень тёплая. И вы обе мне очень нужны.
Тихий свист - это Ромка пытался не высказывать своего изумления, и плаксивое: "Танюшка согласилась за меня выйти!" - дядь Гошино, были перекрыты изумлённым детским:
- Это мой папа, да? Он плиехал за нами?
Лолка стояла в проёме двери с маленькой Катюшей на руках. Она переводила ошалевший взгляд с Тани на Глеба и обратно. Девочка ухватилась обеими ладошками за лицо большой тёти, с которой уже познакомилась, повернула её к себе и спросила, громко и очень серьёзно:
- Это. Мой. Папа? Скази!
Лола повернула лицо к ребёнку и долго вглядывалась в неё. Сказать так ничего и не успела - бабушка медленно встала со своего стула и ответила:
- Да, Катюша, это твой папа.
- Да что это такое? - завизжал поднимающийся с пола дядь Гоша, всё ещё бережно придерживающий распухшее и красное ухо. - Никакой не папа! У нас свадьба скоро!
Ромка, изнывающий от необходимости молчать и ничего не делать, с радостью подорвался со своего табурета и, схватив за шиворот низенького соседа, потащил его к двери, приговаривая тихонько:
- Молчи, недоразуменье. Молчи, а то не только уши пострадают. Глеб тебе шею свернёт! А ну давай, пошёл отсюда, быстренько.
Когда за ними громыхнула входная дверь, Глеб спросил у Тани, держа в ладонях её лицо:
- Ты поедешь со мной?
Таня всё так же смотрела на него, а из глаз её катились слёзы, губы подрагивали, но она не говорила ни слова.
Катюша завозилась на руках у Лолки, и та опустила её на пол. Девочка подбежала к матери, обняла за ноги и, запрокинув голову с бантами, проговорила:
- Мама, давай его возьмём к себе. Смотли, какой он холоший. Давай! Ведь он мой папа!
И Таня молча кивнула, глотая слёзы. Глеб обняла её, прижал к себе, и Таня чуть помедлив, обняла в ответ и глухо проговорила:
- Давай. Давай возьмём его к себе, - и засмеялась сквозь слёзы.