– Олга…
– Да? – Я с трудом заставила себя посмотреть на Эварса. Зачем он сидит сейчас передо мной? Что ему от меня нужно?
– Вы как будто здесь и не здесь.
– Это правда.
– Где вы?
– Ешьте борщ, остынет. Его надо есть горячим.
– Русские едят много очень горячая и очень холодная пища. Мне нравится это. Яркие эмоции. Яркий вкус.
– Вы знаете нашу маму?
Он неопределенно кивнул, улыбнулся и поднес мне свою ложку:
– Вкусно… М-м-м… Хотите попробовать?
– Спасибо, нет. Я пойду. Я поеду в больницу к девочке.
– Я с вами. – Он махнул рукой официанту и положил на стол две тысячи рублей.
– Не будете доедать?
– Нет.
– А ждать сдачу?
Эварс широко улыбнулся:
– Первое правило в России, если хочешь понравиться русским, – «не показывай, что ты любишь деньги больше, чем людей». Нет, не буду. Я еду с вами.
– Где вы прочитали такое правило?
– Слушал блог о России, вела одна девушка, которая много общается с иностранцы. Это правильный совет?
– Абсолютно.
То неопределенное, но приятное чувство, которое было у меня в самом начале сегодняшней встречи с Эварсом, снова появилось. Как будто кто-то тихо шепнул мне на ухо: «Всё не так уж и плохо…» Больше ничего – никаких определенных обещаний, даже намеков. Просто не плохо. Не пусто и не тошно. Не одиноко и не простреливает душу от холода и боли.
Глава 11
Я была уверена, что меня не пустят к девушке, которую на самом деле звали не Маша и не Настя, а Оля, так же, как меня. И меня это как-то неприятно поразило.
К Оле меня неожиданно пустили. Оказалось, что меня знала женщина в приемном покое, я тоже не сразу, но смутно помнила ее лицо. Она приходила ко мне два или три раза, у нее пропал муж и после двух месяцев бесполезных поисков обнаружился в соседнем районе, без документов, денег, почти без одежды, избитый и ничего не помнивший о том, что было, – ну вроде как. И мы с ней пытались понять, как же ей быть дальше, потому что она-то подозревала, что никто его не увел в рабство, не опоил и не ограбил. А что он просто уехал к своей старой зазнобе, там пил-гулял и догулялся вот до такого состояния. Она вся извелась, потому что он, с одной стороны, нашелся, а с другой, был виноват и к тому же требовал жалости и внимания, но она ему совсем не верила, потому что не верила еще до исчезновения.
Я очень хотела посоветовать ей расстаться с мужем, дрянным, слабым мужичонкой, но не решалась этого сделать. Мне казалось, что она привыкла жить в постоянной борьбе с характером и дурной природой мужа, дети, родившиеся рано, выросли и уехали в Москву, и, лиши ее этой привычной борьбы, она останется в пустоте. Она привыкла его воспитывать, исправлять, радоваться своим маленьким успехам – три месяца не курил, два не пил, полгода не ходил в букмекерскую контору просаживать деньги на ставках. Когда она рассказывала об этом, щеки ее розовели, спина выпрямлялась – а не наоборот. То есть она от борьбы не устала, она этой борьбой жила. Она его простила и стала бороться дальше. Даже сейчас она успела сказать мне, что муж пьет по-черному, и она не знает, что делать, но уже кое-что придумала.
Оля лежала в палате реанимации, куда пускают и родственников с трудом, только в самом крайнем случае, но меня, как психолога, пустили. Она была в сознании, дышала сама, рядом стояла капельница. В палате, кроме нее, было еще четыре или пять человек, мужчины и женщины вместе, все, как и положено в реанимации, абсолютно голые, кто-то прикрыт простынкой, кто-то нет.
Мужчина, лежащий рядом с Олей, стучал рукой о кровать, говорить он не мог (у него в горле была дыхательная трубка) и только стучал и стучал. Санитарка или медсестра, которая привела меня, шикнула на него:
– Серёнь! Ну харэ уже! Стучишь и стучишь! Нервов нету на тебя!
Мужчина застучал изо всей силы.
– Может, ему что-то надо? – повернулась я к медсестре.
– Ну, спроси его, чего ему надо! Кто ж знает, чего он хочет! Уйти, наверное.
– Плохо, можно попить, плохо… – прошелестела женщина с другой койки.
– А кому ж сейчас хорошо? Мне хорошо?