– Дать ей воды?
– Ну дай, вон налей из-под крана. Добрые все, одна Лена злая… – Медсестра обернулась к женщине. – Тебе можно воды-то? Что сказал врач? Или капельницу привезти?
– Можно…
– Ну, давай, налей, – махнула мне медсестра, – чашка вон там стоит.
– А… – немного растерялась я, – чья это чашка?
– Чашка-то? А кто ж ее знает? Я вот тоже не знаю, чья я. А ты говоришь – чашка…
Жалко, Эварса не пустили. Вот он бы сейчас порадовался – такая колоритная картинка российской жизни. Записал бы себе – и словечек, и ситуации – для будущей книги. Все равно бы ничего не понял, разве поймешь русского человека с полпинка? Но ярких деталей набрался бы.
Мне врач успела сказать, что маму Оли в палату реанимации не пустили. Я видела в коридоре около отделения женщину, которая, похоже, сидела уже очень давно – судя по усталости позы, обреченности на лице. Еще врач предупредила, чтобы я была в палате недолго и по возможности уговорила Олю что-то сказать. Врач считала, что девушка говорить может, но просто не хочет. Она вышла из окна второго, довольно высокого этажа, и по счастью даже ничего себе не сломала. Ей сделали рентген, поставили капельницу, но она не реагировала на врачей никак, хотя по физическому состоянию должна была.
– Оля…
Я видела, как у девушки слегка дрогнули ресницы. Глаза ее были по-прежнему закрыты. Я к ужасу своему поняла, что не подготовилась. И с ходу не знаю, что сказать. Я, достаточно опытный психолог, не знаю, что сказать девушке, которую мама когда-то назвала так же, как моя – меня. Жесткое, холодноватое полное имя Ольга и мягкое, легонькое Оля, застревающее на языке говорящего, остающееся там – то ли произнесли, то ли нет, ойкнули, хлюпнули или побаловались просто…
– Привет, Оля… Это Ольга Андреевна… Ты меня слышишь?
Ресницы ее дрогнули опять. Слышит, конечно. Но будет ли говорить? Спросить ее, зачем она это сделала? И так понятно. От отчаяния и нахлынувшей пустоты, в которой она утонула. Сказать, что жизнь прекрасна? Она мне не поверит. Что жизнь и без того коротка? Какая ей разница – она не хочет жить, ей жизнь эта не нужна больше. Взяла и вышла в окно – хотела уйти туда, где ничего уже не больно. Не получилось, осталась пока здесь – мучиться, стесняться своих щек, носа, ног, всего, что не пригодилось тому, кто обманул, кто не любил, а был рядом, пользовался – Олиным телом, Олиной душой, Олиной огромной любовью. Осталась – сожалеть об ошибках, думать, в чем была неправа, почему так вышло, вспоминать, вспоминать…
– Оля… В коридоре сидит твоя мама, ее к тебе не пускают.
Я не надеялась на ответ, осторожно погладила девушку по руке. Детская еще ручка, с коротко остриженными ногтями, царапками от кота, кривым паучьим мизинчиком и безымянным пальчиком на правой руке – много училась, писала на клавиатуре, я вижу часто такие руки у очень молодых. Как, наверное, разрывается сердце у ее матери… Я еще постояла рядом и хотела уйти. И увидела, что губы девушки слегка разомкнулись. Я замерла. Почти не открывая губ, Оля проговорила:
– У меня больше ничего нет.
– У тебя есть жизнь.
– Моя жизнь – это он. Он меня обманул. Он ушел. Я не хочу без него жить. Не могу.
Она говорила еле слышно и совсем невнятно, мне пришлось наклониться ниже, и все равно часть слов я не понимала – догадывалась. Я очень надеялась, что Оля когда-нибудь сможет говорить четче и что неудачный во всех отношениях прыжок из окна не сделал ее инвалидом. Врач сказала, что девушка скорей всего сильно ударилась головой, и это может проявиться позже.
– Заговорила? – Только что зашедшая в палату врач, проверяющая состояние остальных больных, обернулась на Олю. – Ну вот и хорошо. Переведем ее завтра в обычную палату.
– Я все равно умру, – сказала Оля уже громче и достаточно четко.
– Тогда перевезем в психиатрическую больницу, – вздохнула врач. – Мне проблем не нужно. Пусть тебя там полечат – от жизни и от глупостей. Как раз филиал отремонтировали, там раньше курятник был, а теперь еще одиннадцать коек поставили. Психов все больше становится. Людей меньше, а психов больше.
Я вышла из палаты, Олиной матери на ее месте не было, и я малодушно порадовалась. Я решила, что просто обязана позвонить ей и постараться им чем-то помочь.
– Олга! – Эварс, оказывается, никуда не ушел и поджидал меня во дворе больницы.
Не ушел и… хорошо! Мне не хотелось сейчас оставаться наедине со своими мыслями, горькими сожалениями, сомнениями. Приятный человек, вежливый, интеллигентный, симпатичный, ищущий. Чего-то хочет, приехал в нашу страну, пытается понять нас и наш язык. Почему он мне сначала так не понравился? Потому что рядом со мной – Саша, постоянно, ежесекундно, в прошлом, из которого я никак не уйду, и в настоящем, невидимый никому, мешающий мне жить? Потому что я, как Оля без своего неверного возлюбленного, тоже не хочу жить без Саши? Жить нормально, радоваться солнцу, небу, птицам, хорошим людям, вкусной еде, цветам, книгам? Я хочу тосковать и упрекать себя – то в том, что я встречалась с Сашей, зная, что он женат, то в том, что не стала настаивать ни на чем, довольствовалась ролью тайной любовницы, то в том, что не могу его забыть.