– Как себя чувствует эта бедная девушка?
– Плохо.
– Время лечит всё.
У него такой милый акцент, добавляющий всему, что он говорит, какого-то особого смысла. Мы вообще любим иностранцев, но особенно тех, чей родной язык – германской группы. Какая-то особая прелесть в том, как они коверкают наш язык, прокатывают «р», спотыкаются на шипящих, не смягчают согласные, не справляются с длинными словами, падежами, бесконечной игрой слов и смыслов нашего податливого и сложного языка, падкого до всех заимствований, которые он поглощает, перерабатывает, подминает под себя, заставляет жить по своим законам, хотя сам законы никакие не любит, как, собственно, и мы сами, безалаберные носители великого языка. Кто сказал, что он великий? Ну конечно, мы сами. Главное – вовремя объявить себя царем. На планете, где главный закон жизни – борьба за выживание, нельзя проморгать свой трон – займут, а тебя заставят мести пол и мыть царю ноги.
– О чем вы думаете?
– О том, как вы симпатично говорите по-русски.
– Правда? – Эварс так искренне улыбнулся. Симпатичный иностранец. Никогда не будет мне по-настоящему мил, потому что сердце мое занято. Но на самом деле невероятно симпатичный. Хорошая улыбка, открытая, глаза смотрят прямо, в них – интерес и симпатия.
Наверно, я слепа и глуха. Я выбираю не тех и не то, всегда, всю жизнь. А тех и то – отметаю.
– Вы не были еще на нашей колокольне, откуда виден весь город и окрестности?
– Колокольне… Колокол… Собор, церковь, да?
– Да. Пойдемте.
– Ты знаешь, что «церковь» и church это одно и то же слово?
– Правда? – удивилась я. – А звучат совсем по-разному.
– Много таких слов. Корова и cow, ветер и wind, Луна и Moon, даже любовь и love.
– Точно? Такие разные слова…
– Чувство не разное, – Эварс подмигнул мне. – Через немецкий язык это хорошо слышать, немецкий ближе, он меньше м-м-м… идти в разные стороны, так?
– Разошлись, – подсказала я.
– Да! Меньше разошлись! Любовь – Liebe – love. Теперь слышишь?
– Теперь слышу…
Слышу и то, что он называет меня на «ты». Моя бабушка всех называла на «ты», не потому что была такой уж простой женщиной, она часто говорила – в Швеции даже короля называют на «ты», потому что люди все чувствуют свое родство. У нас страна гораздо больше, чем Швеция, и вообще – где мы, а где шведы, всё другое, но мы же все дальние родственники. Права ли была бабушка, чьи близкие родственники потерялись во время войны, не знаю. Мне иногда трудно перейти с человеком на «ты», с Эварсом это произошло само собой. Иностранец, не так чувствует наш язык. В его родном языке все зовут друг друга на «вы», даже мать своего младенца. Так далеко люди друг от друга, так глубоко и прочно сидят в своем коконе.
Глава 12
Иногда очень нужно посмотреть на привычное глазами чужака, которого восхищает и неожиданно смешит или пугает наше обычное, останавливает то, что я даже не замечу.
Мы шли с Эварсом по городу, и я смотрела на всё его глазами. Старые вывески с советскими буквами – когда-то центральный универмаг, от слова «центральный» осталось «тра…ны», и Эварс прочитал это как «штаны», новехонькая церковь с тяжелыми формами, неправильно вытянутыми ярко-голубыми куполами и рядом – старая без крестов, которые когда-то сняли, а поставить обратно не собрались, наша знаменитая голубятня с белыми мохнатыми голубями, которую оставили, не стали разрушать, спрямляя трамвайные пути, – хозяин голубятни стоял в полном смысле насмерть, точнее лежал на проезжей части. И его почему-то не забрали в кутузку и не оштрафовали, а пожалели. И, конечно, наша местная достопримечательность, про которую только ленивый не писал в Сети – большой бюст Ленина с отбитой наполовину головой, которую перетащили уже в четвертый раз – из двора университета в парк, потом в другой, потом зачем-то на старую автобусную базу и вот теперь – просто бросили на пустыре. Там когда-то один успешный человек начал строить себе большой дом в стиле московского барокко, больше у него похожий на стиль марокканских доджей, но, не достроив, сначала сел, потом, вернувшись, взял закопанные деньги (так считают у нас в городе) и уехал куда подальше.