Все наши блогеры и неблогеры уже сто раз сфотографировались с несчастным бюстом Ленина, телевидение показывало его, по-разному трактуя плачевное состояние скульптуры, но она так и кочует с места на место, привлекая все новых и новых энтузиастов, в основном юных, которые на потеху будущим зрителям ковыряют ей нос, запихивают в разбитую голову сор, рисуют на ней свастики, другие знаки, менее наполненные сакральным смыслом, смешные и ужасные рожицы, карябают свои имена и загадочные письмена, не имеющие рационального объяснения, в стиле граффити. Скульптура постепенно стала настоящим арт-объектом, коллективным творением отсутствующего разума.
– Это странно… Вы, русские, всегда отказываетесь от всё ваше прошлое…
– Да. «До основанья, а затем…»
– Что?
– Ничего.
Никогда мне не станет настоящим другом человек, который не знает нашего культурного кода. Как ему это объяснить? А собственно, почему я решила, что мы должны стать друзьями? Я с подозрением взглянула на Эварса, который увлеченно фотографировал несчастную скульптуру вождя с огромной пробоиной в голове. Чем он мне вдруг так понравился? А как он может не понравиться? Я постучала себя по щекам. Нервный день, не могу собраться. Шарахает, мысли толкутся, наступают друг другу на ноги. Да, у моих мыслей есть ноги, они могут разбежаться в разные стороны, и тогда в моей голове не останется ничего, кроме одного имени, которое я не хочу больше никогда произносить.
– Пойдемте, пожалуйста. – Я слегка потянула своего неожиданного товарища за рукав куртки. Приятный материал. На вид – обыкновенная плащовка, а по ощущению – как тонкая замша. – Вы хотите забраться на колокольню?
Я уже сама не хотела идти пешком до колокольни, и ехать не хотела, и вообще как-то расхотела смотреть на город глазами иностранца. Почему у нас столько убожества? Нищета, облезлые стены, рухнувшие крыши и провалившиеся лестницы, вросшие в землю дореволюционные домики, пережившие две мировые войны и не пережившие первые двадцать лет нового тысячелетия. Хозяева бегут, бегут, за счастьем, за лучшей жизнью, за комфортом в большие города, в основном – в один и тот же город, равнодушно принимающий и так же равнодушно пережевывающий людей разных мастей, религий, убеждений. Хозяева уезжают, и дома очень быстро ветшают, самоуничтожаются, без человеческого духа и тепла. Зачем всё это видеть иностранцу? Зачем мне с ним говорить на эти темы? А если мне больше не с кем об этом поговорить? Раньше мы обо всем говорили с Сашей, и всегда находили общий язык. Мы так редко спорили с Сашей… А если и спорили, то о чем-то далеком, что не касалось меня лично, моей души. Почему я об этом думаю? Я только что видела Сашу, впервые за столько времени. И, кажется, должна была что-то понять. Что-то, чего никак не могла понять раньше. Разве он сделал шаг мне навстречу? Настоящий, внятный шаг, который не спутаешь ни с чем? Писать «я скучаю» – легко. А сказать что-то внятное в лицо – трудно или… невозможно. Скучаешь – можно встретиться и вернуться к прежней жизни. И уже не так скучать.
Я остановила себя саму, тем более, что Эварс что-то меня спрашивал, а я не могла взять в толк, чего же он хочет.
– Олга… Я купил одну удивительную вещь… Не понимаю, как ее открыть.
– А что это?
– Ммм… Я думал, что это… сейчас… – Эварс посмотрел в телефон. – Само-вар! Да-да, самовар. Забыл слово. Сам варит! И туда надо налить воду, чтобы пить чай.
Так мило не смягчает согласные – «пит», «налит»… Всё не так, и всё так мило. Он заметил мою улыбку:
– Что? Неправильно говорю?
– Нет-нет, всё отлично, продолжайте! Продолжай…
– Я купил чай. Но не могу открыть самовар. Где налить воду? Можете зайти ко мне, посмотреть? Возможно, это какая-то русская тайна…
– Лучше сказать «секрет». Может, он не открывается? Просто сувенир? И не русский, а китайский? У нас в основном всё китайское продается. Где вы его купили?
– В центре города, в особый магазин. В особом магазине. Да, так?
– Да. Он старинный?
– Не уверен. Точнее, надеюсь, что старинный.
– Магазин на первом этаже в зеленом доме?
Эварс протянул мне фотографию магазина.
– Здесь!
Это тот магазин, где я однажды увидела кастрюльку, которая пропала у нас в детстве. Кастрюльке было много лет, снизу на дне было написано какое-то слово, которое никто не мог разобрать, ручки у нее были сделаны в виде переплетающихся змеек, на крышке сверху сидел человечек в островерхой зеленой шляпе. Бабушка в ней никогда не готовила, фарфоровая кастрюлька стояла в буфете, несколько раз в году на праздники ее доставали, и бабушка укладывала туда теплые пирожки или кабачки, жаренные кружочками, и ставила на стол. Мы с Маришей всегда загадывали – на кого из нас первую посмотрит человечек на крышке, той и будет счастье. Какое именно счастье ожидало нас, мы не уточняли, но споров всегда было много, потому что нельзя было поворачивать кастрюльку к себе и тем более подкручивать крышку, чтобы тебе повезло больше.