– Осторожно! – Эварс крутанул мой руль, и сделал это ловко и вовремя, а иначе я бы врезалась в синюю машину без фар, которая ехала перед нами.
– Уф… Я давно не ездила ночью. – Я изо всех сил погудела машине, а ее водитель ответил мне тем же. Он не знает, что у него не включены фары, или не хочет их включать, и никакие мои замечания ему не нужны.
– Ты не виновата, Олга. Это особая манера вождения. Я читал, что в России водители не любят правила. Это обычно есть в Азия, Ближний Восток.
– Ну да… – Я с трудом перевела дух. – Мы же между Европой и Азией. И ни то, ни то. Хотим быть Европой, а по сути – азиаты. Ничего плохого в этом нет, просто признаться себе трудно.
– Прекрасно! – Эварс широко улыбнулся. – Это то, что я хотел!
– Что ты имеешь в виду? – слегка нахмурилась я.
– Разговаривать с русскими! Вы очень…сейчас… про-ти-во-ре-чив-ные.
– Противоречивые. Противоречие.
– Ммм… Против… речи?
– Да, корень «речь». Сначала говоришь, то есть «речёшь», а потом тут же говоришь совсем другое, то есть против, наоборот.
– Живое! Это очень живое! Ты такая живая! Настоящая русская!
– Не знаю, комплимент это или нет…
– Да, конечно!
«Вы приехали!» – обиженно заявила навигатор. Смешно. Искусственный интеллект развивается так быстро, мы совсем его не боимся – мы, обычные люди, не подозревающие о скорости его развития – вот я, к примеру, думаю, что ирония, обида, высокомерия навигатора – мои собственные выдумки. А я даже не знаю, каков алгоритм его самообучения, способен ли он слушать нашу речь, анализировать ее, менять свои интонации в соответствии с ситуацией? Почему запаниковали сотни специалистов, причастных к созданию искусственного интеллекта, и подписали петицию в отчаянной попытке остановить камень, катящийся с горы и могущий раздавить нас всех, написали, что в скором времени не мы будем контролировать развитие искусственного разума, а он будет решать, как нам жить? Может быть, ничего плохого в этом нет? Он не будет брать взятки, откаты, не будет подличать, издеваться, искать личную выгоду? Хотя это зависит от алгоритмов, заложенных в него человеком, бесконечно субъективным, слабым, зависимым от здоровья, личной жизни, наследственности, даже погоды.
– Какая неожиданная гостиница… – Я с сомнением смотрела на небольшое двухэтажное здание, наверное, бывший детский сад или ЖЭК, еле-еле освещенное двумя покосившимися тусклыми фонарями. – Ты уверен, что мы здесь остановимся?
– Я прочитал, что это самое… – Эварс быстро ткнул слово в словаре, – впе-чат-ляю-щее место в городе. Атмосферное!
Когда мы вошли в гостиницу, я поняла, почему Эварсу так понравилось ее описание.
– Нет, я здесь не остановлюсь.
– Но почему?
– Нет.
– Хорошо. Минуту, я сделаю несколько фото.
– Сто пятьдесят рублей фотография, серия – со скидкой, – подскочил к нам молодой, но уже очень сильно потрепанный жизнью менеджер, когда Эварс хотел сфотографироваться на фоне настенной живописи, топорно изображающей «ужасы» предыдущей исторической эпохи. Ужасы в стиле Босха, сдобренные площадным юмором и матерными надписями. Свальный грех в кабинете начальника под портретом одного вождя, изуверские пытки в натуральную величину, голые жирные девушки, повернувшиеся к нам татуированными соответствующей политической символикой задами, страстные поцелуи с престарелыми мужчинами еще одного советского вождя, некоторые из этих мужчин забыли одеться…
Эварс протянул бойкому менеджеру тысячную купюру, но не дал в руки, а попросил:
– Покажите… сколко…
Я видела, что мой друг забыл слово.
– Покажите прейскурант, – подсказала я.
– Ага! Щас! – Менеджер хмыкнул. – Все цены на сайте, сайт на профилактике. Платить будете?