Я поняла, что мы не впечатлили администратора, он решил, что мы просто хотим бесплатно сфотографироваться и уйти. На вид – небогатые, одеты неброско, не задиры, сдачи не дадим в случае чего, в ответ не пнем. Он ведь не такой хороший психолог, как я. Сходу не понял, не услышал акцент, не привык к иностранцам, не знает, что они выглядят по-разному. Просто хочет человек заработать пятьсот рублей. Или хотя бы сто пятьдесят. Вряд ли сегодня, в дождливый поздний вечер, сюда кто-то еще заглянет.
– Пойдем отсюда! – потянула я Эварса за рукав.
– Вот это всё очень плохая идея, – я обернулась к менеджеру. – Оскорбление исторической памяти.
– А так? – Он подошел к стене и ловко опустил большой тканевый баннер, на нем была девушка с косой, в сарафане, с умильной улыбкой и надписью «Моя Россия».
– Я сделал фото, – подмигнул мне Эварс. – Не волнуйся. – Он взял меня под руку, и мы вышли из этого душного, неправильного, странного места. – Я понимаю, это ваша история. Можно найти другой хотэл.
Отчего-то мне стало так тепло, хорошо, что-то пронеслось в воздухе – он понял то, чего я не сказала, услышал каким-то другим, внутренним слухом.
…Так никогда еще не было. Я такого о себе не помню. Я спокойная, порядочная женщина, я не страдаю нимфоманией, я не мечтаю с утра до вечера об интиме, я живу чувствами, не чисто платоническими, но у меня всё всегда идет от души. Почему тогда я соглашаюсь на такие юношеские безумства? Почему мне так хорошо с этим человеком, которого я почти не знаю? Почему я вдруг такая смелая, такая свободная, почему я ничего не стесняюсь? Почему мне не стыдно обниматься с ним в машине? Почему я разрешаю ему то, что с трудом разрешала Саше? Разве это нормально? Разве Мариша бы одобрила это? А что я знаю про свою сестру? Есть вещи, которые мы не должны знать друг о друге, но Мариша всегда всё спрашивает, даже то, о чем я совсем не хотела бы говорить. Она объясняет, что меня очень легко обмануть, даром что я психолог. Что во мне живет какой-то другой человек, возможно, наша тройняшка, которая ничего не понимает о самой себе и о тех, кто подходит ко мне слишком близко. Я понимаю, что Мариша видит во мне своего не рожденного пока ребенка и отдает мне всю нереализованную материнскую любовь.
Зачем я сейчас думаю о Марише? Понимаю – что-то не так, происходит что-то, чего не должно быть? А почему, собственно, не должно? Помогла мне моя правильность? С чем помогла? С кем? С мужем, который дождался возвращения первой жены и выставил мои вещи за дверь и никогда – никогда после этого! – не поинтересовался, как я живу? Я правильно выбрала этого мужа? С Сашей, мучающим себя и меня, не отпускающим меня и не принимающим никакого решения?
– Не надо думать… Иди ко мне…
Теплые, сильные руки Эварса притянули меня к себе, и я перестала думать о Саше, о Марише, о том, права ли я, или это все зря. Даже если я делаю сейчас ошибку, это моя ошибка. И мне кажется, что я не настолько глупа, чтобы не отличить настоящее от поддельного.
Гостиница, которую мы быстро нашли в Интернете, вторая из трех в этом городе, и в которой мы в результате остановились на ночь, была напичкана старыми вещами – фотографиями, самоварами, утюгами, патефонами, барометрами, картами, посудой, что сразу примирило Эварса с тем, что мы не стали ночевать в бывшем ЖЭКе, где кто-то, оголтело ненавидящий «совок» или просто страстно любящий деньги, разрисовал стены жалкими и стыдными, ничтожными, безобразными картинками.
– Ты любишь всё советское? – спросил меня Эварс. – Ты коммунист?
– Я люблю свою родину, это тоже часть моей родины, ее прошлое. Мне не кажется, что можно пинать своих родителей, особенно если их больше нет. Ничего советского больше нет. Зачем упиваться ошибками прошлого? Или придумывать их для развлечения. Можно вполне говорить о проблемах сегодняшнего дня. Их не меньше, а на порядок больше.
– Но коммунизм виноват в них, нет?
Я не поняла, хочет ли Эварс поспорить со мной или просто раззадоривает меня.
– Я не лучший собеседник на политические темы, Эварс. Я больше по человеческой душе и психологии.
– Хорошо. Я тоже не люблю говорить на эти темы.
Искренне ли он это сказал, я не поняла. Но я точно не стала бы с иностранцем обсуждать ошибки своей родины, ее боль, ее болезни. Даже с таким прекрасным иностранцем, быть рядом с которым мне все больше и больше нравится. Черт побери, неужели это я? Мне нравится быть такой. Как же нас меняют люди, с которыми мы преодолеваем границу, за которой близость становится основным качеством. Вчера это был незнакомый человек, а сегодня – самый близкий. Ближе Саши – да, Саша, да! – ближе Мариши, ближе всех. И я не хочу ни о чем больше думать, ни о чем, ни о ком. Я хочу быть с ним, снова и снова, чувствовать его дыхание, ловить малейшие нюансы его ощущений, увлекаться ими в другой мир, где другие законы и другие ценности. Я так давно живу без этого мира, и то, что было раньше – было ненастоящее. А это – настоящее. Я, кажется, немножко потеряла голову. Но это так хорошо – иногда не принадлежать себе совсем, не помнить ни о чем, не думать ни о каких обязательствах. Да и какие обязательства у меня есть? Перед кем?