– Оля! Ты меня не слушаешь! – Вадик встал и расставил руки, собираясь, наверное, запеть.
Когда-то мой бывший муж неплохо пел, но петь перестал, потому что нашел более легкое и прибыльное занятие – продавать церковную утварь. Это мне рассказала все та же его добросердечная соседка, которая однажды обманом приводила ко мне своего сына, обнаружившего несколько лет назад, что существует иной мир – виртуальный, где он красивый, ловкий, стройный, быстрый на ответы, нравится девушкам; сын ушел в этот мир и возвращаться оттуда не собирался, существует в нем теперь все время, когда не спит. Читает что-то, дружит, работает, заводит новые знакомства, влюбляется, интригует, ревнует, играет, покупает что-то. Ко мне пришел, думая, что провожает мать к врачу. Разговаривать со мной не стал, посидел, посмотрел по сторонам, встал и ушел. Я посоветовала соседке взять хотя бы собаку из приюта, чтобы заставлять сына два раза в день выходить на улицу. Полный, рыхлый, с одутловатой серой кожей, он не выходит на улицу месяцами.
– Оля-а-а-а-а!.. – Вадик на самом деле, пытаясь привлечь мое внимание, протянул длинную ноту, закашлялся. Мой бывший муж раньше не пил, что он делает сейчас, я не знаю – чем торгует, где поет и поет ли вообще, пьет постоянно или нет (вчера выпивал точно), но я поняла, что он пришел ко мне жаловаться на первую жену Ленку, которая в очередной раз нашла что-то или кого-то поинтереснее, чем Вадик. И… я не поверила своим ушам – звать меня обратно! Я засмеялась.
– Ты вообще, что ли?
– Ты обязана мне помочь. Мы не чужие люди.
– Ага. Да.
– Ты же одна? Я узнавал.
– Тебя не касается.
– Еще как касается! Ты была моей женой!
Еще полчаса я пыталась выгнать Вадика по-хорошему, и у меня это, конечно, не получалось, потому что мой бывший муж не из таких, кого можно прогнать вежливыми интеллигентными словами. В пении и в предпринимательстве у него ничего не получилось, но зато со мной он всегда находил нужные слова, чтобы вызвать у меня жалость. Вот и сейчас, вместо того, чтобы просто открыть дверь и сказать «Пошел вон!», я все-таки вслушалась в его жалкие бредни, растрогалась на некоторое время, перевела ему на карточку пятнадцать тысяч рублей, чтобы он мог купить еды собаке, девятнадцатилетней дочери, страдающей неврастенией и вызванной ею перемежающейся глухотой (так, по крайней мере, сказал Вадик) и себе самому, поскольку он, слабый человек, с горя пропил всё, что у него было. При этом Вадик, сидящий передо мной, не был похож на настоящего алкоголика (в моем понимании) – он был частично выбрит, некоторое время назад посещал парикмахера, на рубашке у него были все пуговицы и пиджак, который я отлично помню, вполне еще можно было носить даже в городе, не привлекая внимание санитаров, как любит говорить моя сестра.
Вадик давил на жалость, думал, что я, как брошенная матерью дочь, хорошо пойму страдания его дочери, тоже брошенной, причем в отличие от нас с Маришей, неоднократно. Его жена, по словам Вадика (которым веры, конечно, нет), за это время успела еще два раза прийти-уйти, но сейчас – окончательно. Забеременела от какого-то пожилого кавказца (по определению Вадика) и ушла. Думаю, все это враньё. У Вадика стало принципиально меньше волос, так мало, что сначала я подумала, он их все сбрил. Он не виноват, мужчины не виноваты, что они лысеют. И принципиально больше тела. И в этом тоже не виноват. С годами съеденное и выпитое имеет тенденцию откладываться в нашем теле про запас – на случай холодов, на случай голода, просто для уюта и тепла. Одно осталось неизменным – Вадик может уговорить любого, живого, мертвого. С ним лучше согласиться, лишь бы он замолчал. Когда мы жили вместе, мне в нем нравилось не всё, но многое. Кроме того, сколько он говорил. Наверное, он неправильно выбрал профессию, ему надо было не петь, а говорить. Найти место, где нужно много говорить ни о чем. В нашем несовершенном мире таких мест хоть отбавляй.