– Ты зачем приходил? – спросила я его, когда он уже меня не слышал. Я смотрела в окно, как мой бывший муж, болтливый, толстый, лысый, неопрятный человек из прошлой жизни, отнявший у меня юность и – на время – веру в людей, бодро топает к своей машине – той же самой, только еле живой – и звонит кому-то. Наверное, голодной собаке или глухой дочери. Или оставившей его жене – просит вернуться. Я вздохнула и задвинула жалюзи. Вот почему я такая идиотка? Почему мне жалко вообще всех? Даже тех, кому я не помогаю концептуально – когда умом понимаю, что это очень плохие люди, совершали и совершают плохие поступки, обманывают, предают, и они просят помочь меня как-то выпутаться из тяжелых ситуаций, в которые загнали себя сами – и вовсе не своей добротой, а тем, что нарушали все мыслимые и немыслимые человеческие законы.
Я понимаю, почему Юлечка так испугалась Вадика. Он на самом деле был похож на совсем невменяемого человека, когда пришел. Как настоящий артист – он же когда-то учился на факультете музыкального театра – он поверил в предлагаемые обстоятельства, которых, скорей всего, нет. В свое отчаяние, в тяжелую ситуацию, в то, что он на краю. Как только я перевела ему деньги, он встал и ушел. Он заставил меня поверить в то, что ему плохо, что он страдает, что ему при этом нечем кормить зависящих от него дочку и собаку. Он просил меня вернуться – был уверен, что я не вернусь.
Почему я думаю, что он всё врет? Я не думаю – я знаю. Знаю своего бывшего мужа, который стал старше, поистаскался, но пользуется теми же приемами, что и много лет назад. Дала денег, потому что понимаю – просто так человек просить денег не придет. Жизнь у Вадика не задалась, скорей всего, часть из того, что он рассказал, правда. Жена, возможно, и правда сбежала, она же сбегает от него время от времени. Деньги могла с собой и прихватить. Когда я пришла к Вадику в двадцать три года, он тоже сидел с пятилетней дочкой без денег. Я очень надеюсь, что девочка не потеряла слух, что Вадик наверняка всё по обыкновению приукрасил. Тогда мне стало очень жалко девочку. Я понимала, что в пять лет невозможно понять и принять, что мама тебя бросила. Я это не поняла и не приняла в восемнадцать, когда многие уже легко обходятся без родителей.
Мне немного мешает душа, особенно в работе с моими посетителями. Жалко того, кого не надо жалеть, страшно за кого-то, стыдно, если не могу помочь. Душа вообще часто мешает думать, трезво оценивать ситуацию, расставлять приоритеты, отказываться от того, что стало лишним, что тяжело тащить, что не дает спокойно спать.
– Олья! – веселый Эварс появился на экране моего телефона. Я почему-то очень не люблю видеозвонки, но когда звонит Эварс, у меня в любом случае улучшается настроение. – Я хочу поехать… момент… забыл слово… тьюрма!
– Что? – Я думала, что все-таки ослышалась. – В тюрьму?
– Да! Я еще не видел российская тьюрма!
– Зачем тебе это? Нет, тебя не пустят внутрь.
– Ну… Хочу посмотреть, как вид…
– Как выглядит, я поняла. А зачем?
– Я обещал отец.
– Понятно, хорошо.
Даже такая странная поездка, но с Эварсом, должна доставить мне удовольствие. Ведь рядом будет мой самый близкий человек, самый лучший, самый нужный. Человек, с которым я избавилась от чувства вины, от чувства ненужности, от ощущения, что я хуже, чем кто-то. И это не главное, как ни странно. Главное, что из всех мужчин, встреченных мною за жизнь – а их было всего двое, Эварс третий – это на самом деле мой человек. Нет нужных слов, чтобы объяснить даже самой себе – почему это так.
Чтобы посмотреть тюрьму, нужно было поехать в соседнюю республику, ту, где живет моя сестра. Не могу сказать, что перспектива ехать по глухим дорогам в той части республики, которую обычно все стараются обходить стороной, меня очень радовала. Я надеялась, что Эварс довольствуется прогулкой по столице республики, милому малолюдному городу с яркой архитектурой разного времени, в том числе новой. Но мы прошлись по центру города, по широким улицам, вполне себе по-европейски хорошо почищенным от чернеющих остатков снега, выпили кофе с вкусными пирожными в ресторанчике на высоком берегу мелкой речки, пересекающей город, и все-таки поехали в исправительное учреждение. Эварс, оказывается, с помощью «друзей», живущих в этой республике, получил разрешение прохода вовнутрь. Я поняла, что я хорошо знаю этих «друзей», но особенно ничего расспрашивать не стала. Главное, что мы вместе, рядом, что нам легко и интересно разговаривать обо всем.