Унылое, тяжелое место, где была расположена одна из республиканских колоний особого режима, не спасала даже прекрасная природа – леса, поля, просторы, еще заснеженные, и ясное небо. Здесь, за городом, еще совсем зима, и как будто не собирается никуда уходить.
Я категорически отказалась идти вместе с ним, хотя на меня волшебным образом тоже оказался выписан пропуск. Пока Эварс ходил на экскурсию (а как иначе назовешь эту мало увеселительную прогулку?), я перепарковалась подальше от входа, на самом краю стоянки, вроде у тюрьмы, а вроде и нет. И стала ходить вокруг машины, протаптывая себе в чистом снегу тропинку. Место страшноватое, хотя понятно, что бояться особенно нечего. Страшно от мыслей. От сознания, что за забором с колючей проволокой находятся триста человек, на счету которых сотни загубленных душ, искалеченных жизней. Люди, которым нет прощения, люди, раз и навсегда перешагнувшие ту самую черту, которую нам рисуют родители с детства, объясняя, что до этой черты всё можно простить, за ней – ничего. Даже если тебя простит Бог, тебя не простят люди. Они поймают тебя и запрут надолго или даже навсегда, чтобы ты не смог больше никому сделать ничего плохого. Бог прощает по своим неведомым законам самых отпетых подонков, давая им возможность жить, получать удовольствие от жизни, портить единственную жизнь другим или даже отбирать ее. Поэтому людям часто приходится корректировать решения Бога.
Я отлично помню, как однажды мама объясняла нам с Маришей, когда мы были совсем маленькие, что такое тюрьма, кого могут посадить в тюрьму и за что. Мы смотрели очень интересный фильм, который мама почему-то резко выключила, и начала с нами серьезный разговор. Наверное, мама испугалась, что в наши детские души попадет какое-то иное, неправильное знание, что мы поймем, что бандиты могут быть симпатичными, сердечными, привлекательными.
Мне так о многом хотелось бы поговорить с мамой. Почему-то с некоторых пор мне стало казаться, что наш разговор очень реален. Что то, что мешает нашей встрече, совсем не так страшно. Что мы примем, я, по крайней мере, приму любую правду. Что мама просто увлекалась кем-то и уехала, а потом ей стало стыдно. Что мама не сделала что-то противозаконное. Я уверена, что мама не сделала ничего такого, за что я бы не смогла с ней общаться. Я видела ее лицо – хорошее лицо порядочного человека, которому нечего бояться. И ее никто не ищет. Если бы она была преступницей, ее бы искали. К нам никто никогда не приходил и не спрашивал – где наша мать.
В том месте, куда привез меня Эварс, подобные мысли пришли в голову сами собой. Я сто раз начинала думать что-то подобное, и сто раз сама себя останавливала. Я помню, как мама провожала меня в больницу. Она была немного нездорова сама, и очень волновалась обо мне. Что такого могла сделать мама, чтобы вдруг взять и сбежать? Или она готовила свой побег, меня увезли в больницу, а она уже имела визу, билет и уехала? Все как-то не сходится. Мы много раз говорили с Маришей об этом. Мариша очень не любит начинать «расследование», как она говорит. Она считает, что это бесполезно, и правды мы никогда не узнаем. А мне было бы проще жить, если бы я знала правду.
Здесь, около колонии пожизненного содержания, мне вдруг пришло в голову – а если мое настойчивое желание узнать правду однажды приведет нашу маму в тюрьму?
Я стояла и смотрела на серые двухэтажные здания за длинным забором с тройным рядом колючей проволоки. Отсюда никогда не выходят – только на кладбище, где хоронят с номерами. Зря даже я поехала с Эварсом сюда. Я не думала, что это будет так тяжело.
Села обратно в машину, попробовала полистать ленту ВКонтакте, чтобы отвлечь себя от мыслей о бесконечном несовершенстве мира. Связь была не очень хорошая, но мне неожиданно вышли новые стихи Оли, той девушки, которая взяла и шагнула в окно из-за несчастной любви. Я звонила потом ее маме, номер телефона мне дали в больнице, пыталась писать самой Оле в Сети, но она молчала в ответ, даже не открывала мои сообщения. Строчки, которые я сейчас прочла, были горькие, пронзительные, судя по всему, она где-то случайно встретила своего бывшего возлюбленного, и снова всё в ее душе всколыхнулось. Жаль, что ему совсем не нужна такая любовь. Кто-то ищет любви, а кто-то ее со смехом отвергает. Я скромно поставила лайк под стихотворением, не стала комментировать, спрашивать ее в сообщении тоже ничего не стала. Льются стихи – и хорошо. Она ведь так переживала, что внутри пустота, что стихи больше не пишутся. С паршивой овцы хотя бы шерсти клок – встретила своего мучителя и написала замечательные строки, обжигающие, искренние. Поэту нужны такие острые эмоции, а человек вполне может без них обойтись – поэт пишет стихи, а человек выходит в окно.