– И всё?
– Да. Я понял Россия.
– Ну… ладно, хорошо. – Я села поровнее. – Немножко обидно, конечно, за родину и за себя. Но я думаю, ты шутишь.
Эварс улыбнулся.
– Правда часто бывает обидно.
– Хорошо, допустим… А второе?
– Да, еще второй результат. О-о, это что-то особое! Я долго учил русский язык и никогда не понимал, зачем в русский язык падежи.
– В русском, – поправила я. Что-то он не то говорит. Я понимаю, что и это тоже шутка, только я не понимаю, где смеяться.
– Ладно! – Эварс засмеялся сам. – Как ты говоришь? «Проехали»!
– В смысле?
– Я понял – падежи не нужны. Нет! Они не нужны! Нет разница – «я говорю ты» или «я говорю тебе». Это не нужно изменять. Я ем говядина или я ем говядины.
– Говядину… Ну, не важно…
Что он говорит? Какие падежи, при чем тут это? Он ведь начал говорить о нас, о наших отношениях, о нашем будущем, о том, что он понял что-то важное о нас. Так мне показалось, по крайней мере…
– Знаешь, – продолжил он, доедая мясо, – человек имеет какие-то ненужные вещи – родинки или волосы на ногах. Мы не обращаем внимания или убираем. Вот падежи надо убрать. Падежи – это тормоза, я так напишу, отличная мысль! Или они умереть самостоятельно. Слова должны быть логичный, простой, короткий.
– Подожди…
– О-о-о! – Эварс что-то прочитал в телефоне и улыбнулся. – Олга, давай говорить «до свидания»! Я еду сегодня. Есть хорошая машина с попутчик до Москва.
Все, что говорил сейчас Эварс, казалось мне уже не просто шуткой, а каким-то ночным кошмаром – когда ты почти проснулся, ты видишь очертания своей комнаты, но страшный сон затягивает тебя обратно, в свою мутную, странную реальность. Что-то странное он говорит про язык, про тайну… Но он правда уезжает? Он уезжает так внезапно? Он едет без меня? Нет, это невозможно. Это правда – про какую-то Таццяну? Про то, что я – всего лишь его «друг»? Нет, конечно, это неправда.
– Подожди. Я не понимаю…
– Олга? Что?
– Эварс… дорогой… Мы ведь с тобой… То есть я… Я думала…
Он смотрел на меня так, как всегда, – своими прекрасными лучистыми смеющимися глазами, в которых была любовь и… и…
– Я очень рад, что ты мне помогала узнать Россия. Я купил тебе тоже подарок для память.
– Шапку? – засмеялась я, чувствуя, как у меня подкатывают слезы к глазам. Ну, нет конечно, я не буду плакать в ресторане в центре города, в этом городе меня многие знают, люди ходят ко мне за советом. Я просто не буду плакать – ни в ресторане, ни в парке, ни дома, нигде.
– Нет! Вот! – Он протянул мне маленький пакетик.
Я достала из пакета желтую мягкую уточку, то ли детскую игрушку для купанья, то ли игрушку для собак.
– Это что?
– Это надо делать вот так… – Эварс сжал моей рукой уточку. – Милая игрушка, правда?
– Зачем это? Что это? – Я просто задохнулась от идиотизма, невозможности всей ситуации.
– Это милая вещь. Я увидел в магазине, купил. Это тебе! Извини, мне звонит водитель. Да! Хорошо, буду через полчаса.
– Ты… ты уже собрал вещи? Ты прямо сейчас уезжаешь? Ты сказал – завтра или вечером…
– Да, сейчас, так удобно. У меня мало вещи, ты знаешь.
Эварс обнял меня, крепко поцеловал в щеку, так, что у меня зазвенело в ухе.
– Будем всегда друзья! – Он положил на стол тысячную купюру, махнул официанту и улыбнулся мне: – Сдача – сто рублей – официант отдай, пожалуйста.
– Твой суп и мясо стоили семьсот, – заставила себя выговорить я. – Сдача будет триста.
– Всё хорошо! Твои кошки любят докторская колбаса, купи для… ним? Их? – Он засмеялся. – Для коты! Падежи это тормоза, я так напишу, отличная мысль!
Мне стало как-то нехорошо. Это все неправда. Этого не может быть. Это шутка, розыгрыш, от начала до конца. Я не понимаю, что я должна говорить, что делать. Эварс тем временем поднял над головой сжатую в кулак руку, потряс этим кулаком, прощаясь со мной, подхватил сумку и ушел.
Что это? Что за бред? Куда он ушел? Какая Белоруссия? Подруга… Падежи… Тайна… «будем всегда друзья»…
У меня кружилась голова, и неприятно давили виски. Нет, нет… сейчас все выяснится, он вернется, засмеется… Я же не могла быть такой дурой, такой клинической идиоткой, такой слепой и глухой… Не могла…
– Будете что-то еще? – Голос официанта раздался как будто издалека. Я с трудом сосредоточилась на его вопросе.
– Да, коньяк.
– Момент! – радостно подхватился официант. – Сколько?
– Нисколько, – сказал кто-то за меня. Клочок трезвого разума, теплящегося в моем жалком мозгу, заставил меня это выговорить.