– У тебя что-то с Эварсом было?
Проще сказать, чтобы она отстала.
– Что-то – было.
– Серьезное?
Как объяснить Марише, что у меня несерьезное, в отличие от нее, не бывает.
– Неважно.
– Значит, серьезное. И что? Он вернется?
– Нет. Не знаю. Мне все равно.
– Лёлька…
Как меня иногда раздражает эта конфигурация моего имени! Я огляделась. Нормально. Я еще вчера утром убрала бардак, заставила себя, выбросила этот треклятый коньяк. Мама ведь тоже не пила, и тоже жаловалась, смеясь, что она какая-то нерусская. И бабушка не пила, не могла. Всегда говорила: «И хочу, да не лезет». Нет этого гена. А без него приходится переносить все жизненные тяготы без наркоза. Больно. Мне больно. Но я Марише этого не скажу. У Мариши есть ген пьянства, она может пить, а я – нет.
– Что у тебя произошло с ним?
Зачем ей это надо? Хочет помочь? Чем она может помочь? А чем я могу помочь людям, которые ко мне приходят с неразрешимыми проблемами? Перенастроить немного их зрение, разве что этим. Подобрать им очки, ухудшающие зрение, чтобы не так четко видеть окружающий мир, хотя бы временно, пока болит.
Мариша стала шуровать, накрывать на стол, убирать посуду – я не мыла чашки два дня, пила чай и ставила на стол. Больше убирать было нечего, она запустила машинку с бельем, переставила на трех полках книги по цветам – я хорошо знаю свою сестру, она так сама успокаивается. Но когда она затеяла готовку, я не выдержала.
– Мариша! Это моя квартира. Я сейчас не хочу есть. Если ты хочешь кого-то кормить, покорми котов.
– Тебе надо поесть.
Моя сестра всегда знает, что мне надо. Она знала, что мне нужно развеяться и подослала ко мне Эварса – я думала об этом вчера.
– Скажи, правда, что мама дала Эварсу наши контакты?
– Конечно! – Мариша облизала ложку, которой она мешала запеканку. Нашла где-то творог или привезла полезный продукт. – С изюмом сделать или с курагой?
– С тáком.
– С таком, так с таком. Смешно звучит. Вообще нормально, что министр культуры собственными руками готовит и убирает, а ее сестра…
Я ушла в крохотную комнатку, которую я сделала для хранения всего того, что я не могу выбросить, и захлопнула за собой дверь. Надела на голову первую попавшуюся вещь – мне попался старый мамин свитер, и еще закрыла уши руками.
– Лёля! Выходи! Хорошо, я пошутила. Я могу ничего не говорить и ничего не готовить. Ты посмотри на себя в зеркало, и ты поймешь, почему я так всполошилась.
Маришин громкий, хорошо поставленный голос будет слышан, даже если я надену на голову наушники. Мариша умеет говорить так, чтобы люди ее слышали. А я – не умею. Что-то другое слышал Эварс. Ведь я говорила ему, что я его люблю, люблю по-настоящему. Почему он раньше мне не сказал правду? Почему я сама не поняла эту правду? Иду по тому же кругу в семнадцатый раз… Я распахнула дверь.
Мариша сидела на полу и смотрела на дверь.
– Зачем ты здесь сидишь?
– Жду, когда ты выйдешь.
– Ты плачешь?
– Нет. Я хотела тебе кое-что сказать, важное, но… – Мариша перевела дух. – Наверное, не сегодня.
– Обо мне и Эварсе?
– Нет, о себе.
Если уж я младшая сестра со всеми вытекающими, могу я быть маленькой, слабой и капризной и не слушать сегодня еще и о Маришиных злоключениях – а судя по выражению ее лица, ничего хорошего она мне поведать не собиралась.
– Лёля, что у тебя произошло?
– Есть один человек, которому я могу всё рассказать.
Мариша привстала, силком притянула меня к себе, тоже усадила на пол и обняла:
– Говори.
– Нет, это не ты. – Я высвободилась из ее рук, встала, отошла подальше.
– Кто это? Саша?
– Как ты с таким умом стала министром? Я поеду к маме. Единственный человек, кто может меня понять, это мама.
Сначала я это сказала, а потом уже поняла, что ведь это правда. У каждого человека есть мать. И только мать может тебя понять, как никто другой – ни сестра, ни брат, ни бабушка, ни подруга, ни ребенок, ни муж – никто. Я должна к ней поехать.
– Лёля… – Мариша вздохнула.
Я поняла, что она сейчас будет меня уговаривать не ехать. Не надо! Я и так столько лет ждала этого дня. Я сяду и поеду. Только Марише ничего не скажу.
– Я пошутила.
– Точно? – Мариша подошла, повернула к себе мою голову, посмотрела в глаза. – Не врешь?
– Нет, что ты. Я не умею врать.
– Ладно.
Меня сегодня почему-то очень тяготило общество Мариши, но я вытерпела. Мы вместе приготовили ужин, съели его, выпили коньяку – Мариша две рюмки, я – два больших глотка, и пошли гулять по вечерним улицам.
Начинается самое светлое время в году. Оно проходит быстро, как и все другие месяцы, как и вся остальная жизнь. Но пока оно есть, хочется гулять допоздна, смотреть, как темнеет небо, появляются звезды, слушать вечерних птиц. Птицы только-только прилетели из теплых краев, им есть что рассказать местным, оставшимся здесь, чтобы петь долгой темной зимой о любви, которой не бывает и которая ко мне пришла. Чирикать, каркать, насвистывать…