Пока мы с Маришей гуляли, у меня даже немного отступила и притупилась боль. И я осторожно подумала – может быть, ничего это не было – вообще? Не было никакого Эварса, не было этих месяцев, я все это себе придумала – от скуки, одиночества?
Не было Нового года, который я первый раз за последние десять лет провела без Мариши, не было поездки в заброшенную деревню, у которой наша машина застряла в снегу, мы топали до одного из двух жилых домов, где нас ждал местный чудак-художник, с которым мы и праздновали Новый год «по-русски», как хотел Эварс – с баней, валяньем в снегу, водкой, мочеными яблоками, хрустящими огурчиками, кабаниной, запеченной птицей, которую художник называл куропаткой, но мне она напоминала обычную ворону. С теплым пуховым одеялом из кусочков разноцветной ткани, под которым я проснулась раньше Эварса, лежала, смотрела на самого любимого, самого лучшего в мире мужчину, я знала, что это начало моей новой жизни и загадала – если он проснется и первым делом обнимет меня, а потом уже откроет глаза, то мы не расстанемся никогда, так и случилось.
Не было Дня всех влюбленных, когда я подарила Эварсу крохотную золоченую матрешку, из которой можно достать еще три, одна другой меньше, я купила ее в том самом магазине, где когда-то увидела (или придумала это) нашу пропавшую домашнюю кастрюлю. А Эварс не приготовил мне подарок, но очень обрадовался матрешке, купил мне большой букет разноцветных хризантем – наверное, самых ярких, которые были в цветочной лавочке, и стал крутить меня прямо на улице за обе руки, положив букет в сугроб. А кто-то из прохожих снял нас и поставил потом эту фотографию в «Подслушано наш город» – я, хохочущая, с растрепавшимися волосами, в расстегнутой белой шубке, с улетевшей в сугроб шапкой, малиново-оранжево-желтый букет на этом же сугробе, Эварс, счастливый, раскрасневшийся, деловитые голуби вокруг нас, выковыривающие с дорожки крошки хлеба, застрявшие в утоптанном снегу.
Не было Восьмого марта, накануне которого мне неожиданно принесли столько цветов мои посетители, даже те, о существовании которых я почти забыла, что мне пришлось вызывать такси и просить Эварса встретить меня. Он вышел на улицу в ботинках на босу ногу, в коротких джинсовых шортах, в которых обычно ходит дома, в оранжевой майке с надписью на своем языке – «У кенгуру две ноги и две руки, кенгуру это не еда» и маленьким веселым кенгуренком, чем-то похожим на него самого. Я сказала: «С ума сошел, замерзнешь, мороз», а он смеялся и напевал по-английски старую-старую песню «Love me tender, love me sweet, never let me go…», что дословно означает «Люби меня нежно, люби меня сладко, никогда не дай мне уйти». Как же я дам тебе уйти, если ты наполнил всю мою жизнь собой?
Этого ничего не было? Как, куда это девать? Есть много лицензированных способов борьбы с воспоминаниями, от которых становится больно, и кому, как не мне, о них знать. Один из них, самый парадоксальный – погружаться в них с головой, быть там, пока они не перестанут приходить в самое неподходящее время. Они перестают быть такими навязчивыми, подсознание ставит блок независимо от моей осознанной воли – именно этот способ я пробую на себе.
– Я устала, давай вернемся! – Я подергала за рукав бодрую Маришу, топающую рядом широкими шагами в огромных модных белых ботинках. – Пошли обратно, пожалуйста.
Мариша посмотрела на меня скептически:
– Мы даже пяти километров еще не прошли. У меня шагомер сигналы подает, когда домой возвращаться.
Я махнула рукой. Все равно Мариша сделает по-своему. Если ей кажется, что мне надо гулять, проще подчиниться. Тем более, что я на самом деле задохнулась за эти дни дома – от тоски, одиночества, невозможности душой принять то, что произошло со мной. Разум – да, пожалуйста, два раза сказал «Нет, не может быть», а потом приступил к анализу, подробному анализу, сравнительному анализу, синтезу, подготовил выводы, предложил мне их по пунктам, мой разум, привыкший анализировать и искать выход для других людей. Как адаптироваться к невозможным условиям работы, как научиться прощать обиды, как поверить в свои силы, как преодолевать страх – все это мой разум знает и умеет передать другим. Но путь к душе гораздо сложнее и дольше. К своей в том числе. Я всё понимаю, но моя обида никуда не девается, мое отчаяние, моя тоска, мое одиночество. Меня мучают противоречивые чувства, они никак не зависят от трезвых рассуждений.