– Да-да, на московский поезд!
Я ехала в купе с двумя женщинами, которые сначала пили чай с хлебом и яйцами, потом достали бутылку вина, выпили по стакану-другому, стали заливисто смеяться и угощать меня. Я вышла в коридор, дождалась, пока они уснут, легла на свою нижнюю полку, постаралась заснуть тоже. Сон не шел совсем. В голове метались воспоминания из детства и юности.
…Мы с мамой, папой и Маришей катаемся на большой горке. Пошел снег с дождем, горка стала блестящей, как поверхность глазированного торта, и невероятно скользкой. Папа очень волновался, а мама крепко держала нас, и мы съезжали все вместе на ледянке, крепко обнявшись. У Мариши на шапке был большой оранжевый помпон, я ехала, уткнувшись в него, и мне не было страшно. А потом мы пили сладкий горячий чай из большого термоса, на котором были нарисованы милые пингвины в разноцветных шерстяных шапочках, и они были так похожи на нас – мама, папа и мы с Маришей, веселые и дружные. Все держимся за руки, и впереди еще целая жизнь.
…Бабушка ругает маму, за то, что она всю ночь не спала, шила нам с Маришей костюмы на школьную елку. Или она ругает маму за то, что костюмы она шила одинаковые? Ведь мы разные, очень разные, нас никогда одинаково не одевали. А мама зачем-то сшила два одинаковых платья принцессы – голубые, с пышными белыми воротниками, с огромными подъюбниками, в которых мы потом путались на ёлке, но были совершенно счастливы и получили приз за лучший костюм – один на двоих, шоколадного мишку, у которого Мариша быстро объела уши и все четыре конечности, а мне отдала оставшееся. Она не знала, что внутри мишки был сюрприз – маленькое блестящее розовое колечко. Мариша надулась, но потом мы решили подарить колечко маме на Новый год. Спрятали его дома – ёлка была заранее, в декабре, и потеряли.
…Мама плачет и плачет, обнимает нас с Маришей. Она так тяжело переживала уход папы и вскоре – бабушки. Печет блинчики и плачет, довязывает кому-то из нас шапку – и плачет. Моет окно и плачет. Она так изменилась, осунулась, стала похожей на бабушку, которой больше нет, и это очень страшно.
Я два раза вставала, ходила по коридору поезда. Надо было поехать дневным поездом. Ночь никак не кончается, и сон не идет. Мысли скачут и скачут – о Марише, о Саше, об Эварсе, о том, как встретит меня мама.
Я скажу маме, что совсем на нее не обижаюсь. Что я понимаю – что-то тогда произошло. Даже не буду требовать, чтобы она мне рассказала, что именно. Ведь она нас нашла, она послала Эварса, я понимаю, что это первый шаг навстречу, что она чувствует свою вину. И что можно идти друг к другу очень долго, на это уйдут месяцы и годы. А можно сесть в самолет и прилететь.
Я давно не была в Москве, уже несколько лет. Столько новых домов, столько развязок дорог, столько машин! В который раз я порадовалась, что мы не живем здесь. Я бы не выдержала такого грохота, чада, суеты. Интересно, какой дом у мамы в Австралии. На одной фотографии был кусок веранды, белой, большой. Но самого дома видно не было. Интересно, кто, кроме нее, там живет. Кто бы ни жил, я подружусь со всеми. Я проведу там неделю или две и вернусь. Отпуск за свой счет я взяла на две недели. Я думаю, мне этого хватит. И я уверена, что я уговорю маму приехать в Россию хотя бы ненадолго.
Путь мне предстоит такой долгий и нелегкий, что я должна запастись терпением. Может быть, я и неправа, что не сказала ничего Марише. Это свинство, хорошая сестра так не поступает. Вместе лететь бы было веселее… Я лечу с двумя пересадками – в Стамбуле и еще в Малайзии. Моя дорога займет с остановками сорок четыре часа. Когда мы летали с Маришей, она обычно съедала всё за меня и за себя. А я только пила воду и чай, поскольку никогда не могла похвастаться отличным самочувствием в полете. Но сейчас все будет по-другому. Когда у тебя есть цель, любые тяготы переносятся иначе. Это азы житейской психологии.
До полета моего оставалось чуть больше двух часов, я приехала заранее. Я зарегистрировалась на рейс еще дома, багажа у меня мало – сумка и небольшой чемоданчик. Почему-то не звонила Мариша. Она вчера пыталась мне звонить, писала ночью в поезде, пока я не спала. Я разговаривать не стала, на сообщения кратко отвечала. Мне показалось, что Мариша как-то тревожно спрашивает: «Ты как? У тебя вообще что и как?», но я постаралась свести все к шутке. Мне не нужно, чтобы она остановила меня в самый последний момент.
Я стояла в магазине, где можно купить нужные и ненужные вещи при вылете из России. Я ведь так подарок маме и не придумала. Решила все-таки купить здесь изящный шарф с размытыми цветами – бледно-голубыми, персиковыми, розовыми. Мне кажется, у нее такой был. Больше его нет. Или она забрала его с собой, или он где-то завалялся при переездах. Напомнит ли он ей о России – не знаю, но мне он очень понравился, я сразу представила в нем маму, как она засмеется, накинет шарф на плечи, чуть сощурит в улыбке глаза… Шарф стоил дорого, здесь всё дорого, в этом магазине ненужных вещей. Но я не стала жалеть денег. Тем более, что мои коты нашли те деньги, которые от меня прятал домовой. Рыжая Айя скреблась и скреблась где-то в шкафу, когда я собирала вещи в поездку, а двое других внимательно за ней наблюдали. Я открыла створку и увидела растерянную Айю, которая выковыряла откуда-то пакетик с деньгами. Я хотела рассказать это Марише, но решила сделать это когда-нибудь потом.