Когда сам Юлиан заведовал имением, Борновский употребляем был на посылки, для наблюдения за работами и в других подобных поручениях. Алексей, хотя скоро понял прежнего слугу, но не удалил его из службы и позволял старику воображать себя деятельным членом карлинской администрации, поверяя ему только то, что могло сделаться без него или даже вовсе не делаться.
Борновский носил огромные усы, держался прямо и походил на отставного военного, имел глаза выпуклые и живые, щеки румяные, нос большой, губы толстые и подбородок, покрытый волосами с проседью. Старый холостяк — он еще любил волочиться и в девичьей всегда имел две начатые интрижки: одну, в полном расцвете, а другую на запас — в случае измены, чтобы ни на одну минуту не быть огорченным или осмеянным. Девушки делали с Борновским что хотели и немилосердно смеялись над ним, триста злотых пенсии, до последнего гроша, шли у него на угощения и подарки.
— Любезный Борновский, — сказал президент, засевши в кресло наедине с ним, — скажи мне, что у вас слышно здесь?
— Да что, ясновельможный пане президент? Благодаря господа Бога, все идет хорошо…
— Довольны вы паном Дробицким?
— Как же не быть довольными, ясновельможный пане? Человек аккуратный, дельный, у него все идет, как по маслу… Было не худо и при ясновельможном пане Юлиане, но ему ли возиться с делами? Он, позвольте доложить, не создан для этого, а Дробицкому теперешняя должность — чистый клад!
— Так он деятельный и честный человек?
— О, честный, и добрый, а голова у него… что за голова! Как он умеет узнавать людей! Со мною, позвольте доложить, было так: он только посмотрел на меня и уже пронюхал, на что я гожусь. Если что понадобится ему, то сейчас меня зовут, а у меня все явится духом, живо, по-военному… сказать правду, он слишком строг, не любит потакать, но зато уж человек такой добросовестный…
— Любят его люди?
— Дворовые не слишком, но крестьяне очень любят… Характер крутой, в счетах не думай провесть его… трудится, точно вол…
— А что поделывает пан Юлиан?
— Что? Добрый панич! Теперь отдыхает себе…
— Послушай-ка, Борновский, — спросил президент, понизив голос, — не грезится ли мне, что пан Юлиан пустился в любовные связи с панной Аполлонией? Как тебе кажется?.. Не заметил ли ты чего-нибудь?.. Ведь ты тертый калач…
Борновский с улыбкой покрутил седой ус. Ему очень льстил этот фамильярный вопрос. Потому, оглянувшись на все стороны, старик поднял руку, махнул ею, рассмеялся и утвердительно кивнул головой.
— Обыкновенное дело — молодость…
— Да ты заметил что-нибудь?
— Извольте доложить, пан, дворовый человек знает свою обязанность… должен быть слеп. Я никому не сказал бы этого, кроме вас, ясновельможный пане… Известное дело… молодые люди каждую минуту видят друг друга, могло ли быть иначе?
— Да ты сам видел что-нибудь, или только люди говорят об этом?
— Люди говорить не смеют, но как не видеть, если они вовсе не скрываются?
— Ну, расскажи, что знаешь… Может быть, нужно поискать для них лекарства…
— Вы не измените мне, ясновельможный пане?
— Как ты глуп, любезный Борновский!.. Кому же изменял я?
— Покорно благодарю вас, ясновельможный пане! — отвечал старый слуга с низким поклоном. — Я смотрю на них каждый Божий день… и лучше всех знаю: это формальная интрига, я хорошо понимаю подобные вещи…
— И свидания?
— Буквально каждый день — и в саду, и в комнатах, и на прогулках…
Старик махнул одной рукой, а другой, засмеявшись, закрыл рот…
— И вовсе не скрываются?
— Им грезится, что никто их не видит и не понимает, но это, позвольте доложить, разве только слепой не заметит…