Только на другой день Поля вышла из своей комнаты. Юлиан искал на ее лице разгадки тайны, потому что с тревогой предчувствовал ее. Он и Алексей внимательно смотрели на девушку, но в ее наружности нельзя было ничего заметить, кроме изнуренных бессонницей глаз, бледности и следов страдания, происходивших от вчерашней болезни. Поля, по-видимому, хорошо владела собою и, уже зная свое будущее, с геройским равнодушием начинала переносить кровавую пытку за свою горячую страсть. Юлиан не мог понять, в чем дело. Поля приучила его к своей причудливости, к беспричинной печали, к горьким слезам, часто отравлявшим короткие минуты счастья, к капризам воображения, раздражавшим сердце. Потому и теперь он думал, что вчерашняя болезнь и следы печали происходили собственно от присутствия президента в Карлине, которое заставляло ее быть осторожной. Бедная девушка даже хотела было сказать какую-то шутку и улыбнуться, но улыбка ее тотчас была прервана глубоким вздохом, который был понят одним только Алексеем.
"Он ничего не должен знать, — говорила Поля самой себе, — одна я принесу эту жертву, в его сердце не останется ни тоски, ни угрызений, вся вина падет на одну меня, а он будет совершенно свободен и покоен. Пусть он любит меня хоть до тех пор, пока судьба не пошлет сюда другого… Я притворюсь, что люблю этого пришельца, и Юлиан забудет сироту. Первый, кто представится глазам моим… первый довольно сносный человек будет моим любовником. Это низко! Это ужасно!.. Но одно преступление влечет за собою целый ряд других… и все это для него, для Юлиана, для того, кому я охотно посвятила бы и себя, и весь свет!"
Вот в чем заключалась горькая, но неизменная решимость Поли. Это самоотвержение превышало силы слабой женщины, но глубокая любовь всегда полна героизма: без этого свойства она была бы только низкой страстью. Презренная в глазах людей сирота непременно хотела возвысить себя такой жертвой, ее счастье висело уже на волоске. Каждый раз, как отворялись двери, она с трепетом оглядывалась: не входит ли предназначенный призрак, который должен принести ей смертный саван?..
— Кто будет моей жертвой? — думала Поля, и сердце ее сжималось. — Вдруг ее мысль остановилась на Алексее. — Но он же любит! — подумала девушка. — Надо уважать чистую, святую, глубокую любовь его.
Юлиан несколько раз и даже неосторожно пытался подойти к Поле и, принятый с обыкновенной улыбкой, успокоенный тайным пожатием руки, нетерпеливо ждал вечера. Он не воображал, что это будет уже последняя минута блаженства, что в это свидание между ними станет страшная тайна.
Президент с величайшим тактом притворялся, что ничего не видит, даже служил ширмой для других, потому что надеялся на Полю и понимал ее гордость. Правда, иногда подобно молнии, сверкала в голове его мысль, что любовь, тщеславие, жажда мести могут увлечь девушку, но для подобного случая у него были готовы другие средства. Полковница не скрывала своего раздражения и ненависти к сироте и глядела на нее со страшной злобой. К счастью, присутствие Анны удержало и спасло ее от неосторожного шага.
Для постороннего зрителя день прошел самым обыкновенным порядком: на всех лицах были ежедневные маски, ничто не обнаруживало тайной драмы. Наступил вечер, и все были рады, что могли разойтись. Чтобы не оставаться долго с президентом, Юлиан сослался на нездоровье и выразил желание отдохнуть, отослал от себя людей, переоделся и стрелою побежал к знакомой беседке. Поля немного опоздала. Юлиан издали заметил девушку, она шла тихими шагами, точно приговоренная к казни, а вслед за ней летело страшное слово, самый ужасный из всех приговоров: "навеки!" Юлиан схватил ее и прижал к сердцу.
— А, наконец-то! — воскликнул он. — Ты не знаешь, что я вытерпел!
Поля печально улыбнулась и, опираясь на его руку, сказала:
— Бесценный мой! Не будем говорить о страданиях, не станем отравлять нашего недолгого счастья мыслью о прошедшем или будущем…
Глубокая скорбь прервала слова девушки.
— Ты печальна? — спросил Юлиан. — Что с тобою?
— Так, ничего. Печаль — это неожиданный гость, навещающий нас и в минуты счастья. Кто может сказать, откуда она приходит и какой ангел уносит ее с собою на крыльях? Я грустна оттого, что чем дольше живу, тем менее верю в себя, в тебя и в свет.
— В меня? — с упреком спросил Карлинский.
— Да, и в тебя.
— Поля, ради Бога, не отравляй мне этого блаженного вечера!
— В самом деле, не будем говорить о печальном… минуты дороги, а завтра… только один Бог знает… завтра для меня страшно!