— Юлиан, старый мой товарищ и друг, требует моей помощи. Я почти дал слово заняться его делами и управлять Карлинским имением…
— А Жербы? А мать?
— Маменька остается с Яном. Мы и без того решились разделиться, я должен был особо жить на маленьком фольварке, который мы берем в аренду.
— Это шаг важный, даже, может быть, гораздо важнее, чем ты думаешь, — отвечал Юноша. — Он будет иметь влияние на всю твою будущность, изменит твой характер… ты был беден, но свободен, теперь добровольно продаешь себя… Обсуди, что ты делаешь?.. Ты готовишь себе тяжкую будущность. Самые благородные люди наконец представятся тебе неблагодарными, когда новое положение сделает тебя слугою, а сближение с ними возвысит тебя в твоем собственном убеждении. Что ты приобретешь там? Большое унижение за небольшие деньги. Не лучше ли иметь меньше и приучить себя довольствоваться малым?
— Все это правда. Но, пане граф, вы мало знаете Юлиана.
Юноша пожал плечами и спросил:
— Чего же ты хочешь от меня?
— Чтобы вместе со мною вы поехали в Жербы и помогли мне объясниться с маменькой…
— Ну, это трудная задача! Она порядком намылит тебе голову… Гм!.. Как вижу, ты уже попал в западню и нашел себе там теплый уголок, поступай, как хочешь… Ребенок до тех пор не верит в силу огня, пока не обожжется… и тебе надо обжечься… Едем!
Старик надел шапку, взял неразлучный кисет с табаком, трубку и палку, сел вместе с Алексеем в бричку и поехал в Жербы.
Здесь счастливый Ян с самым горячим усердием вместе с матерью занимался хозяйством. Ему очень нравились увольнение от учения и название домохозяина, а потому он наслаждался счастьем по-юношески, не спал, не ел и всюду бегал точно угорелый. Дробицкая должна была даже удерживать его от излишней горячности. Граф и Алексей встретили его летевшим на коне в поле и только что миновавшим свой двор. Ян улыбнулся Алексею, поклонился графу и стрелою поскакал из деревни. Дробицкая, стоя на крыльце и глядя на Яна и въезжавшего Алексея, повторяла в мыслях:
— Все-таки это не Алексей! Но да будет воля Божия!
— Вот я привез вам беглеца! — воскликнул Юноша.
— Как? Вы оба были в Карлине?
— Я не был, — отвечал граф, — но мы встретились на дороге, и, так как вы давненько не видали меня и, верно, стосковались…
— Есть о ком тосковать! — сказала Дробицкая. — Вот угадал, так угадал…
— Женщины никогда не сознаются в своих чувствах, старая штука, сударыня!
Оба старика рассмеялись.
— Теперь я приехал, — продолжал граф, — засвидетельствовать вам мое уважение и поздравить…
— С чем?
— С двумя счастливыми обстоятельствами.
— Даже с двумя?
— Во-первых, с производством в домохозяева вон того молодца, который от радости, что снял с себя гимназический мундир, готов сломать себе шею…
— С чем же другим хотите вы поздравить меня?
— Второе поздравление, — сказал Юноша, садясь на крыльце, — гораздо важнее, и даже вы еще не знаете об этом…
— Вот тебе и на!.. Не поел ли скот необгороженную скирду?
— Гораздо хуже, сударыня! Паны подъели у тебя сына.
— Знаю я об этом…
— Не совсем.
— Опять какая-нибудь новость?
— Пан Алексей назначен управителем имения, поверенным и привилегированным другом Карлинских…
Дробицкая взглянула на сына и спросила:
— Что это значит?
— Так точно, милая маменька, я буду управлять имениями… Карлинских. Ултайский возвышает цену за свой участок, гораздо больше я заработаю для вас на новой должности, нежели на этой ничтожной аренде.
— Ну, уж забил же он себе вздор в голову! — воскликнула мать, всплеснув руками. — Да он прямо идет к погибели…
— Да что тут худого? — спросил граф.
— И вы еще спрашиваете? — грозно отвечала вдова. — Даже, пожалуй, готовы уверять, что это хорошо?.. Да зачем же вы надели свою сермягу? Видно, для того только, чтобы под нею легче обманывать простаков? Неужели вы, в самом деле, полагаете, что для моего сына большое счастье — из свободного человека сделаться слугою на жалованьи?
Старик сердито насупил брови, погладил бороду, склонил голову и сказал:
— Если уж мы начали говорить таким образом, то лгать не буду… Я не одобряю намерения вашего сына, но верю, что человеку следует предоставить полную свободу, пусть он делает, что хочет. В противном случае, держа сына на привязи, вы сделаете его на всю жизнь ребенком.
— Ведь я дала ему волю, — возразила мать. — Впрочем, дала не для того, чтобы он пошел служить!
— Милая маменька, — перебил Алексей, — вы хорошо знаете меня, я не закабалю себя во всякую службу, но ведь Юлиан друг мой… это вовсе не будет служба…