— Но разве моя жизнь может быть названа жертвою? Я в полном смысле счастлива, сердце щедро платит мне за все!
Анна подняла глаза к небу…
Так вполголоса говорили Алексей и Анна, а позади них Юлиан и Поля вели другой разговор — немой, тихий, но во сто крат более жаркий. Уже дурной признак то, когда двое молодых людей при встрече не знают, о чем говорить, когда глаза их потупляются, уста дрожат, каждое произнесенное слово тревожит, когда они хотят и не могут быть равнодушны. Тогда уже ничто не может быть для них незанимательно: они начнут разговор о посторонних людях и заговорят о себе, станут рассуждать о растениях, тучах, дожде и погоде, — и самые обыкновенные предметы получат для них особое, им одним понятное значение, среди многочисленного общества скажут они друг другу холодное слово, но под его оболочкой будет скрываться огонь.
Поля всегда умела говорить с Юлианом так, что в сущности, не сказав ничего и рассуждая, по-видимому, о самых обыкновенных предметах, обнаруживала много чувства и ума, но теперь она была так взволнована, так беспокоилась и дрожала, что — бедная — не находила слов для разговора. Юлиан еще менее способен был говорить и принужденный таить в себе чувства, которые пламенно хотел бы открыть девушке, тоже не мог найти предмета даже для самого легкого разговора. Поэтому молодые люди долго шли рядом в молчании: он глядел то на небо, то на влажные от слез глазки Поли, она то разбивала паутину на вербах, то срывала цветы и вздыхала, будто тяжелое бремя давило грудь ее. Кто в состоянии выразить, сколько иногда заключается слов в одной минуте молчания!
— Сегодня вы печальны! — произнес Юлиан почти шепотом.
— Нет… но я не хочу только своим щебетанием развлекать вас от впечатления, привезенного вами из Шуры, — отвечала девушка тихим голосом. — Пан Атаназий, верно, напитал вас спасительными наставлениями!
— Да, он почти всю ночь рассказывал нам историю Карлинских…
Поля взглянула ему в глаза.
— Впрочем, — проворно прибавил молодой человек, — он нимало не возбудил во мне охоты подражать предкам: Бог сотворил меня не похожим на моих прадедов.
— Кем же именно Бог сотворил вас? — спросила шалунья, стараясь в глазах его прочесть его душу.
— Он сотворил меня слабым, вялым… эгоистом.
— Вы намеренно черните себя, чтобы вызвать меня на комплимент…
— Какая вы недобрая! Нет! Откровенно признаюсь вам, я желаю счастья и надеюсь, что имею на него некоторое право.
— В самом деле? Вы хотите счастья здесь, на земле?
— По крайней мере, иногда я считаю его возможным, доступным…
— А я — никогда! — вдруг прервала Поля, краснея, между тем как Юлиан пристально смотрел на нее, потом, стараясь скрыть свое волнение, она начала поправлять платок, закрывавший белые плечи ее.
— Без сомнения, каждый из нас сумеет придумать для себя счастье, но человеческий расчет всегда как-то не сходится с действительностью.
— Почему же не мечтать, по крайней мере? — спросил Юлиан.
— Чтобы потом не разочаровываться! — отвечала Поля.
— Что же вы находите тут нехорошего?
— То, что в подобных случаях мы всегда сильнее чувствуем свое положение.
— О чем вы так серьезно рассуждаете? — произнесла Анна, обратясь к ним. — Сегодня я не узнаю Поли… потому что ни разу не видала ее улыбки.
— Ужели только по одной улыбке ты узнаешь меня? — с упреком и вместе с тем весело спросила девушка.
— Чаще всего по ней. Ты так добра, что одна приносишь нам веселье и поешь в здешней клетке. Когда мы все печальны, когда, может быть, и тебе хотелось бы плакать, ты еще усиливаешься улыбаться и утешать нас…
— Анна говорит мне сладкие комплименты! — воскликнула Поля. — Этого я никогда не ожидала от нее…
— Нет, это просто сущая правда, это говорит моя благодарность… Среди нас одна ты имеешь и обнаруживаешь большую силу воли.
— Уж не хочешь ли ты довести меня до слез? — перебила раздраженная Поля. — Пожалуйста, перестань говорить обо мне!
В эту минуту они остановились против садовой калитки, ведущей вокруг больших оранжерей в середину старого парка. Юлиан, нимало не думая, отворил ее, Анна с Полей пошли в сад, мужчины пошли за ними.
— Ах, я забыла спросить о моем возлюбленном! — произнесла Поля, спустя минуту. — О пане Юстине… как он поживает там?.. Пан Юлиан так невнимателен, что даже не привез мне от него поклона.
Все рассмеялись. Каждый раз, как Юстин приходил в Карлин, Поля, шутя, преследовала его своей любовью и хоть искренно ценила поэта, но не могла удержаться от насмешек над ним, потому что замешательство и скованность Юстина очень забавляли ее.
— Юстин дал слово, — отвечал Юлиан, — в один из теперешних прекрасных дней, слушая по деревням песни и рассказывая разные небылицы по дороге, прийти к вам пешком со своим сердцем и поэмами…
— Да хоть спросил ли обо мне этот неблагодарный?
— Как же, он много расспрашивал меня о вас, — отвечал Карлинский.
— Какая бы чудная была из нас пара! — воскликнула Поля. — Он не имеет ничего, кроме поэзии, я также ничего, кроме сердца, он — самый восторженный из поэтов, я — самая прозаическая из всех девушек на свете. Контраст превосходный! Он молчалив, я болтунья… вдобавок мы оба почти одного происхождения… Ему следовало бы влюбиться в меня и жениться.
— Только подсядьте к нему денька на два, и я ручаюсь за успех, — шепнул Юлиан.
— Но ведь вы видели, что я пробовала это и убедились только в том, что он бегает от меня, как от чумы… — продолжала Поля. — Я серьезно бы полюбила этого благородного и добродушного молодого человека… но он упорно избегает меня…
Совершенно забыв, что с ними был посторонний человек, Анна, по привычке, пошла по дороге, ведущей в уединенное место, где обыкновенно бедный Эмилий со старым слугою проводил самую теплую часть дня.
Алексей уже знал об этом несчастном, но теперь увидел его в первый раз. Анна хотела воротиться, чтобы не подвергать брата равнодушному и любопытному взору постороннего человека, но больной уже заметил ее или, вернее, угадал предчувствием, протянул руку и диким голосом стал кричать ей, вырываясь из рук слуги, хотевшего удержать его.
— Пойдемте к нему, — произнес Юлиан вполголоса. — Ты, Алексей, останься здесь, для тебя это будет неприятная картина… а для него каждое новое лицо страшно…
— Я провожу вас в замок, — перебила Поля.
— Нет, вы извольте идти все, я не заблужусь! — проговорил Алексей, намереваясь уйти от них.
Анна уже побежала к Эмилию, простиравшему к ней руки — точно ребенок к любимой няньке… Бессильный и бледный глухонемой лежал на кожаном матрасе, разостланном на земле под большими деревьями. За минуту еще, по обыкновению, он глядел на небо, на воду и деревья, но, увидя сестру, начал метаться и порываться к ней. Почти наравне с Анной, он любил и Полю: а потому, видя и ее, опять крикнул, выражая тем желание, чтобы и она подошла к нему.
— Поля, пойдем со мною! — сказала Анна, обратясь к ней. — Бедный Эмилий увидел тебя, ведь ты знаешь, как он тебя любит…
— Ступай и ты, Алексей! — произнес Юлиан, взяв его под руку. — Посмотрим, какое ты произведешь на него впечатление… Если он испугается тебя, то мы сейчас же уйдем вместе, если нет, то вид нового лица может развлечь его… Он одарен особенным инстинктом понимать людей и, несмотря на свою болезнь, часто служит для меня оракулом… Ручаюсь, что бедный Эмилий улыбнется тебе.
Анна взглянула на брата и ничего не сказала, потому что не хотела обнаружить своего опасения. Затем все подошли к липе, под которой лежал глухонемой, бросая на них любопытные взгляды. Видно, он уже прежде заметил Алексея, потому что взор его сделался беспокоен, раскрыв рот, он долго смотрел на Дробицкого, подобно птичке, которая, осматриваясь на месте, поворачивает головку во все стороны. Впрочем, он не вскрикнул, не стал метаться, как обыкновенно при виде неприятного ему лица, легкая улыбка пробежала по белому лицу его — он схватил руку Анны и не спускал глаз с Алексея.
— Видишь, — тихо проговорил Юлиан, — он тебя не испугался!
Окружив глухонемого, все стояли печальные и серьезные: чувство сострадания резко отражалось на лице каждого, даже Поля насупилась… Впрочем, глубже всех поражен был этой картиной Алексей, не привыкший видеть ее, ресницы молодого человека невольно покрылись влагою… и хотя он старался скрыть слезы, Поля и Анна заметили их, они сумели оценить это благородное, тихое сострадание, этот случай дал гостю новые права на их привязанность.