— А ты позвони теще, поспрошай. Глядишь, что прояснится.
— Возможно. Не хотелось бы беспокоить, сразу почувствует, что я не просто так интересуюсь.
— Может решить, что ты вернуться хочешь…
— Нет, ты что! Она слишком умна для этого. Знаешь, как она переживала, что Лерка такой распустехой стала! Понимала, что и сама виновата, да и папенька Леркин свою руку к «воспитанию» приложил, но доченьку-то не переделать! У меня иногда возникает бредовая мысль, что Романов назло мне дочь избаловал, чтоб мне по жизни мало не показалось.
— Ну, ты загнул!
— Нет, точно! Как еще можно объяснить его безмерную «любовь» к дочери? Они вдвоем Валентину Прокофьевну просто заездили. Романов-то меня на дух не переносит. Если б не теща, у нас без конца бы битвы шли. Она одна умеет его утихомирить.
— Егор, а может… это он тебя?
— Нет, Саня, не его методы. В морду дать иль пристрелить сразу — в это я б поверил. Кстати, он бы не промазал, уверяю тебя! Стоп! В доме есть пистолет, как же я не подумал! Его, Романова, наградной! Лежит в ящике письменного стола. Лерка вполне могла его взять.
— Ты как хочешь, но ждать, пока она еще что-нибудь придумает, глупо.
— Но доказательств-то никаких!
— Обувка!
— Ага, сорокового размера! У Лерки нога маленькая, тридцать шесть, по-моему.
— А у него?
— А у него как раз сорок, кажется.
— Ну!
— Что «ну»? Ты что, придешь к нему с кроссовкой и спросишь: «Не вы ли Золушку изображали, туфельку потеряли, товарищ генерал?» В лучшем случае полетишь с лестницы, в худшем — лишишься звания и работы.
— Не перегибай. Звони теще.
— Ладно, попозже.
— Не нуди, говорю, — звони сейчас!
Беркутов, недовольно покосившись на Кузьмина, потянулся к трубке.
— Не берет, — сказал он, услышав длинные гудки.
Глава 38
Он не был спокоен. Точнее, он был обеспокоен не на шутку. Она всегда заходила к нему сразу после обхода. То, что она в госпитале, знал: Антонина проходила по коридору, что-то объясняя студентам, так что ее голос он слышал! Дважды ему ставили капельницу, массажист своими огромными лапищами мял его бесчувственные конечности, санитар, с трудом переложив его на каталку, сменил постельное белье. Его не забыли, но только она так и не зашла. Дубенко озлился. «Обещала помочь, а сама бросила. Или другие, более важные пациенты появились?» — вдруг взревновал он. От этой мысли стало физически плохо. В голове будто что-то стукнуло, и он почувствовал, как на лбу выступил пот.
— Санитар! — крикнул он в удаляющуюся спину. Сделав свою работу, молоденький солдатик постарался поскорее смыться из палаты: этот больной вызывал у него стойкое чувство страха, потому что часто орал просто так, без повода. Парню казалось, если б тот мог двигаться, то давно б получил от этого мента по зубам. Он остановился и повернулся к кровати.
— Позови врача.
— Антонину Игнатьевну?
— Игнатьевну? Ну да, кого ж еще! — Дубенко подумал, что до сих пор не знал отчества Антонины. Она, наверное, представлялась когда-то, в первую их встречу, но он не запомнил. Придя на прием во второй раз, он и ее-то саму вспомнил с трудом, а уж отчество…
Санитар вышел. Прошло еще полчаса. Хорошо, на стене напротив кровати висели круглые часы, а под ними стояла тумбочка с телевизором. Правда, чтобы включить его, ему нужно было каждый раз звать все того же санитара. Проклятая немощь! Неужели если б он послушался ее раньше и продолжил лечение, то был бы уже здоров? А если б на операцию согласился? Впервые Дубенко усомнился в собственной непогрешимости. Ему всегда не хватало времени. Он жил быстро. Разруливая чужие проблемы, свои решал походя. И вот теперь у него этого времени завались! Будто там, наверху, своей волей остановили его, чтоб только и мог чем шевелить — лишь мозгами. За эти дни он перелопатил всю свою жизнь. Копался в ней, разговаривая и споря сам с собой, но легче не становилось. Наоборот, два Ивана уже почти поубивали друг друга в этих нескончаемых спорах. Ладно, признал он правоту этой докторши, согласился ей подчиняться. А как быть с той болью, которая не дает ему забыть, кто он?! Да и кто он? В детстве, в детском доме — вечно огрызающийся щенок. Позже — жесткий волк-одиночка. Себя защитить он мог. Ради другого — пальцем не пошевелит. Ни разу, даже вспоминая свой первый «круг», он не встал на защиту слабых. Хотя сам старался особенно никого не наказывать. Как мог он себя назвать, начав собирать информацию обо всех, кого знал и не знал? Поначалу не было даже мысли ее использовать, просто нравилось владеть чужими тайнами. Однажды попросили его помочь надавить на человека, даже не попросили, так, намекнули, а он целую схему придумал, как чинушу достать. И получилось! Конверт взял, деньги по тем временам в нем были баснословные. Спустил все на рестораны и девочек… Так кто он? Для кого-то гад распоследний, а кому-то — спаситель. Да кем бы ни был — всегда один. Вот что больно — когда один. И сейчас тоже. Сколько уж в больнице, а хоть кто-то из конторы пришел? Даже этот выкормыш, Стрельцов, не торопится. Похоже, списали его со счетов. И баланс подвели. Да еще Антонина свет Игнатьевна не идет…