Обсуждение продолжалось около часа. Потом Романов остановил прения: сказал, что сейчас решения принимать не будут, отложат на неделю. Пусть, дескать, члены организации все хорошенько обдумают и через неделю снова соберутся, тогда и решат.
Люди стали расходиться. Ване руководитель организации шепнул, чтобы он не торопился. Ваня так и сделал — вышел последним; Романов вслед за ним.
— Ну, какие результаты? — нетерпеливо спросил он, когда они оказались на улице. — Нашел предателя?
— Рано еще говорить… — неуверенно ответил Ваня. — Вроде нет ничего… Но ведь сегодня не все пришли. Надо бы и с остальными поговорить.
— Нет ничего? — переспросил Романов; в его голосе звучало облегчение. — И хорошо, что нет! Я уверен, что и с теми двумя, что сегодня не пришли, все чисто. Я тут, пока шло собрание, еще раз обдумал эту ситуацию и решил: зря я на своих людей думаю! Не виноваты они в провалах. Я ведь каждого из них в деле видел! Скорее всего, это сбоку какая-нибудь тварь прицепилась и стучит. Например, сосед мой, приказчик. Вполне может разговор подслушать. Дрянь человек! Ты вот сегодня не заметил — за дверью вроде шаги слышались?
— Нет, не слышал. — Ваня покачал головой. — Ничего такого не было. А у меня слух хороший. Да и вообще… Я опасность могу чуять…
— Да? Ну, может, показалось. Но не меня, так другого из ребят могли подслушать. Или выследить. Или, допустим, с родными, с женой разговорился — и все, донесли.
— Жена? Это зачем же?
— А что, такие случаи бывали, — кивнул Романов. — Она, дура, думает: дай-ка я полиции скажу, с мужем побеседуют, дурь эту бунтарскую из него выгонят, я от тюрьмы его уберегу. А на деле, конечно, наоборот получается… Ты что так смотришь, словно у тебя гвоздь в сапоге вылез или зуб дергает?
— Да, зуб, — кивнул Ваня. И, чтобы перевести разговор на другую тему, спросил:
— А куда мы идем?
— К хорошим людям, моим новым друзьям, — отвечал максималист. — Помнишь, я тебе рассказывал, что сошелся тут с руководителями питерской организации эсдеков-большевиков? И что у них такие же проблемы, как у нас? Так вот, я веду тебя в редакцию «Правды», знакомить с товарищем Кобой.
— С Кобой? — Ваня чуть не поперхнулся, хотя ничего в данный момент не ел.
— Ну да, а что ты так удивляешься?
— Я? Нет, ничего, — ответил Ваня. А про себя подумал, что в один день пережить два таких испытания — одно, которое было на собрании, и второе, которое еще предстояло, — это, пожалуй, многовато.
Они сели на трамвай (причем Ваня признался Романову, что еще никогда не пользовался таким видом транспорта и потому все так внимательно оглядывает) и поехали в сторону от Путиловского завода, на Варшавскую улицу. Здесь вышли и, попетляв немного по переулкам, подошли к приземистому зданию, явно служившему складом. Об этом говорили и маленькие грязные окна, и железная дверь, на которой висел пудовый амбарный замок. Романов повел Ваню вокруг лабаза, в тупик между домами. Там в стене обнаружилась незаметная маленькая дверка. Руководитель максималистов постучался, и когда с той стороны спросили, кто пришел, ответил фразой, явно условной: «Мы за партией бланков для господина Цедербаума». Дверь приоткрылась, и они вошли.
Внутри все было совсем не так, как снаружи. Пространство «склада» было разгорожено перегородками на одно отделение побольше и несколько других, маленьких. В последних стояли столы, за которыми сидели несколько человек, что-то сосредоточенно писавших. Из другой комнаты доносился стук пишущей машинки «Ремингтон». Но его перекрывал мерный шум печатного станка, который стоял в большом помещении. Железная лапа ротапринта поднималась и опускалась и каждый раз несла в себе свежий оттиск газеты, где на заглавном листе выделялось знакомое Ване слово «Правда». И шрифт был тот же, который он видел на фотографии в школьном учебнике.
— А где товарищ Коба? — спросил Романов у человека, который их впустил.
— Вон там, у машинки, обсуждает что-то с товарищем Аллилуевым, — ответил тот.
Гости прошли в указанном направлении. В маленькой комнатке Ваня увидел двух человек, с разных сторон склонившихся над работавшей на «Ремингтоне» машинисткой. Один был постарше, с черной густой бородой; тыкая заскорузлым пальцем в текст, лежавший перед машинисткой, он говорил:
— Нет, Надя, не Краснов, а Красин, — ты же его знаешь.
Второй — он в первую очередь привлек внимание Вани — был чуть моложе своего товарища, чуть ниже ростом. На лице, изрытом оспой, выделялись густые усы, а еще — глаза, следившие, казалось, сразу за всем и отмечавшие все происходившее вокруг. Во всяком случае, он первым заметил вошедших и повернулся к ним.