Я села за руль, меня трясло.
— Олеська, что, Надежда Львовна достала?
— Не то слово! Лер, умоляю, давай больше о ней ни слова! И мне надо выпить!
— Ты же за рулем!
— Я чуть-чуть! Ну, как дела?
— Да у меня-то нормально, а вот ты… Да, пока не забыла! Я тут общалась с Розой…
— И я пока не забыла! Он мне оставил сообщение на автоответчике, просит обязательно ему позвонить. Зачем, не знаешь?
— Догадываюсь, — таинственно улыбнулась Лерка. — Он узнал, что ты выходишь за Миклашевича и чуть не грохнулся в обморок от огорчения.
— Господи, откуда он-то узнал?
— От меня, откуда же… Я нарочно ему сказала.
— Лерка, зачем?
— Я не верю в изменившегося Миклашевича, я слишком хорошо помню все твои страдания…
— И по-твоему Роза может тут что-то поделать?
— Запросто. Он же тебе нравится.
— И что?
— Закрути с ним роман, пока не наделала глупостей.
— А закрутить с ним роман это не глупость? Он же зайчик, ручной зайчик у своей Арины, и боится ее до смерти. Под кровать полез, никогда не забуду его голый зад…
Лерка расхохоталась.
— Что, зад был так прекрасен?
— Самый обычный зад, ничего выдающегося. Кстати, надо бы подарить Арине мысль сделать ему на заду татуировку в виде курочки!
— А там ее пока нет?
— Скоро будет!
— Олеська, ты так это говоришь… Он тебе нравится.
— Плюсквамперфект.
— Это что?
— Давно прошедшее время.
— Врешь! Этот пассаж насчет курочки на заду выдает тебя с головой. Ты его не простила! А это значит, что ты по-прежнему к нему неравнодушна!
— Ерунда, я опять втюрилась в Миклашевича. Ты даже представить себе не можешь, какой он стал. Он согласился на все мои условия…
— Какие?
Я изложила подруге все условия.
— Да? Ну чего не сделаешь, чтобы своего добиться.
— И еще… Я хочу второго ребенка…
У Лерки стали несчастные глаза. Она не могла иметь детей.
— А Миклашевич про твои планы знает?
— Идея принадлежит ему. А когда я задумалась на эту тему…
— Ну, если так… Но все-таки я ему не верю! Ты сразу-то рожать не бросайся.
— Лер, откладывать уже нельзя.
— Ну полгодика-то поживи, присмотрись, что и как… Ты веришь в эту проснувшуюся через столько лет любовь?
— Откуда я знаю!
— Вот и попробуй, пока не съехалась с Миклашевичем, закрутить роман с Розой.
— Опять двадцать пять! Лер, а тебе-то это зачем?
— Куропатку не выношу! Гришка потребовал недавно, чтобы я поехала с ним к Розе. Я сперва не хотела, но он настаивал. Боже, какая она дура! Весь вечер рассказывала про какие-то великосветские похороны и кто во что был там одет! Я чуть не сблеванула.
— А Роза что?
— Так это она мне, а Роза с Гришей играли в бильярд. Олеська, уведи Розу, а?
— С ума сошла? Я сроду никого ни у кого не уводила, я просто этого не умею. Я не хочу, чтобы меня мучила совесть.
— Какая совесть? Если он ее бросит, она его отпустит только голым!
— Но с курочкой на заду. Оно мне надо? Она, небось, образцовая хозяйка, а я — сама знаешь. И если у меня что-то пригорит, то курочка на заду сразу напомнит, как вкусно готовила Ариша…
— Слушай, ты вполне нормально готовишь, не прибедняйся. И к тому же он добрый, и еще он сирота, а у Миклашёвича мама.
— Знаешь, по сравнению с моей мамой, Амалия Адамовна сущий ангел! Обожает играть в карты, помешана на своей собачке, немножко взбалмошна, но это все нормально, а моя…
— Олесь, а Юля… Она больше не появлялась?
— Нет, даже ни разу не позвонила. Знаешь, я очень отчетливо, наверное, впервые в жизни поняла, что такое отрезанный ломоть.
— Непонятно только, кто его отрезал, этот ломоть. Надежда Львовна или сама Юля…
— На сей раз все-таки Юля. Мать сделала глубокий надрез, но Юлька…
— Как грустно, Олеська!
— Грустно…
— Но не окончательно, наверное? Вон ведь Миклашевич тоже считался отрезанным ломтем, а видишь как…
— Да, странная штука жизнь… Но все-таки хорошая и за это стоит выпить, как ты считаешь?
— Стоит! Скажи, а Розе звонить не будешь?
— Еще не хватало!
— А Миклашевич в Москве?
— Нет, он поехал в Карловы Вары. Там Амалия Адамовна и он тоже решил пройти там курс…
— Подлечить печенку, прежде чем жениться?