Что ты пытаешься там увидеть, хороший мальчик Стас?
Ищешь раскаяние и сожаление?
Так у меня их нет, ни капли.
– Нет.
– Свой труд обычно жаль уничтожать, – он говорит тихо.
Скользит пальцем по моим губам, очерчивает их, заставляет приоткрыть.
Какой умный…
– Мне нет, – я ухмыляюсь, мотаю головой и, встав на носочки, сама закрываю ему рот поцелуем.
Надоел.
И не надо спрашивать о жалости.
Я никогда и ни о чём не жалею.
У него жесткие губы, сухие, и я провожу по ним языком, заставляю раскрыть. Запускаю руки под рубашку, выдёргиваю её из брюк, чувствую, как его ладони скользят по оголенной спине, опускаются ниже.
И надо, пока ещё можно, остановиться.
Камеры.
Тут есть камеры, о которых не стоит забывать. Роль порнозвезды – перебор даже для меня, поэтому от очередного настойчивого поцелуя я уворачиваюсь.
Дёргаю его за расстёгнутую полу рубашки, тяну к выходу.
– Поехали отсюда.
– А…
Стас оглядывается на разбросанные баллончики с краской.
– Плевать.
Мне ничего не будет за это всё.
[1] Ташизм (фр. Tachisme, от Tache — пятно) — течение в западноевропейском абстракционизме 1940—1960-х годов. Представляет собой живопись пятнами, которые не воссоздают образов реальности, а выражают бессознательную активность художника. Мазки, линии и пятна в ташизме наносятся на холст быстрыми движениями руки без заранее обдуманного плана.
23:25
Кира
Он привозит меня к себе.
Пятнадцатый этаж и лифт едет слишком медленно.
Зеркало.
Стас разворачивает меня к нему и приказывает смотреть. Проводит рукой от шеи до груди, обхватывает.
И моя грудь хорошо умещается в его ладони.
– Я хочу тебя, – его губы обжигают шею, прикусывают, вызывая стон.
И я вижу, как горят в отражении мои глаза. Мне нравится за нами наблюдать, следить за его руками, что скользят по мне, исследует.
Лифт останавливается вовремя.
Меня подхватывают на руки, заставляя обнять ногами талию. И пока несут по коридору, я сражаюсь с мелкими пуговицами рубашки и бабочкой, которая каким-то образом до сих пор не потерялась.
Я жадно целую, запуская пальцы в уже совсем растрепанные мной волосы.
Мне нравятся его волосы, крепкие мышцы, что перекатываются под моими пальцами, лёгкая небритость, от которой краснеет кожа, запах парфюма и его личный, от которого окончательно сносит крышу.
Мне нравится в нём всё.
Я хочу его, хочу почувствовать на себе, в себе.
– Стас?!
Изумление, неверие, ужас.
Шок.
В женском голосе, что раздаётся за моей спиной, слышится это всё сразу и со всеми возможными оттенками и вариациями.
От которых Стас, вздрагивая, останавливается, и, перестав целоваться, мы секунду смотрим друг на друга, после чего меня ставят на пол. Придерживают, когда на высоких каблуках я покачиваюсь.
Нельзя так резко возвращать в реальность.
– Привет, мама. Что ты здесь делаешь?
У Стаса странный голос: без удивления, без радости, без досады, без эмоций.
Каких-либо.
И я оборачиваюсь, из любопытства, потому что, видимо, не только у меня отличные отношения с роднёй.
Интеллигенция в шестом поколении, как минимум, — вот лучшее описание матери Стаса, которое приходит в мою голову мгновенно. Элегантный наряд, изысканная причёска, осанка балерины и взгляд Цербера.
Или Ленина на буржуазию.
Будь у меня совесть, то я усовестилась и устыдилась бы немедля, ибо столь яростно, возмущённо и брезгливо на меня последний раз смотрела только Фроська, когда я подбросила ей в тарелку пиявок.
В шесть лет это было довольно забавно.
Однако сейчас за отсутствием совести, стыда и приличия я только усмехаюсь, окидываю мамочку оценивающим взглядом прожжённой проститутки и, встав на носочки, прикусываю Стаса за мочку уха, чтобы томно, но деловито и разборчиво для всех присутствующих прошептать:
– Милый, ещё на неё мы не договаривались. Групповуха, если чё, по двойному тарифу. Придется доплатить.
Стас
– Милый, ещё на неё мы не договаривались. Групповуха, если чё, по двойному тарифу. Придется доплатить.
Шёпот Киры опаляет кожу, щекочет и возбуждает.
Возбуждает желание убить.
Медленно и с особой жестокостью.
С-стерва.
Впрочем, рассмеяться, как бы ни парадоксально это звучало, тоже хочется, особенно глядя на изумлённое, почти шокированное лицо Изабеллы Альбертовны.
Нечасто такое доводится увидеть.
– Дорогая, ну что ты, всё как обычно, – я ухмыляюсь скабрезно, шлепаю по упругой заднице. – Только ты, я и твои любимые игрушки. Можешь пока пойти… достать.