“Дни инея”, как Саша их назвал, настолько поддержали его морально, что он теперь легко отфехтовывал “объективные” взгляды и вернулся к себе самому.
Когда он был подростком и юношей, понимать что-либо, глубоко воспринимать до конца ему мешало постоянное волнение, вызываемое всем, на что он смотрел, на чем старался сосредоточиться, постоянно колотилось сердце. Это волнение делало его поверхностным, дальше ряби, блеска, ритма он не шел. Ни один смысл не достигал его. Учащенным сердцебиением отличался, наверное, – избегая высокого слова “эпоха”, – тот временной отрезок. По этой же причине были лишены смысла стихи молодых поэтов из бывшего тогда на гребне журнала “Юность”, в который он заглядывал тогда. Юные поэты подражали поэзии в том виде, в котором они ее воспринимали, а воспринимать мешало волнение. Саша видел, что эти стихи хуже поэзии, но не мог тогда сформулировать чем, его волнение мешало ему определить, чем одни чужие ритмы хуже других чужих ритмов. Некоторые его сверстники, что были посмелее, пускали это волнение в глубину своих внутренних водоемов. Кое-кто получил таким образом серьезный результат: раннюю зрелость и силу в профессии, которой занялся. Но большинство, пустивших эту рябь в глубину души, получили в результате непосильное им цунами (чем глубже охват волнения, тем волны крупнее), которое разрушало их, они спивались и скалывались. Саша удерживал свою рябь на поверхности, боялся, что его раскачает так, что не сможет выдержать, боялся огорчить мать. Так и не пустил, а потом, когда он стал старше, моменты сосредоточенности стали совпадать у него с моментами волнения, и он стал вспоминать те точки в его детстве, когда с ним уже так бывало. Так, однажды строчки букв в книге показались ему качающейся полосой кустарника, подлеском, одним словом, черными растениями зимой на белом снегу. Правда, эффект подкреплялся тем, что в комнате было довольно холодно и горела свеча: произошла какая-то авария с электричеством, но мать не разрешила ему под этим предлогом не делать уроков, нашла свечу в ящике кухонного стола, зажгла ее и усадила его за учебники. Свеча горела неровно, буквы поэтому то ли качались, как деревья на ветру, то ли убегали, как лес вдоль железной дороги. Движение было таким несомненным, что он не сразу додумался отложить книгу и очнуться от этого обмана. Взрослым, он прочитал в письмах Ван Гога о том, что тому казались шрифтом на белой бумаге живые изгороди на снегу в Боринаже. Когда он прочел это, совпадение стало для него подтверждением того, что сосредоточенность на том, что он видит, – главный его дар, и решил ни в коем случае его не терять. Он поддался всему, чему поддался, и остался без дара. Ночью в “дни инея” ему приснился сон, в котором он был помещен в нарисованный очень тонким офисным маркером, белый, как контурная карта, но совершенно живой лес. Прорисован он был тщательно, как ученым-ботаником, как старинным художником, заменяющим фотокамеру в экспедиции Кука, так же, наверное, прорисовывал растения и минералы сосланный в экспедицию Тарас Шевченко. “Что же вы? – сказали ему. – Вы не хотите попробовать?” Он кивнул. Ему дали маркер, и он стал осторожно дорисовывать ветку, качавшуюся на уровне его руки. Ветка раскачивалась, мешала ему работать, он остановился. “Продолжайте”, – сказали ему. Проснулся он успокоенный, рассчитывая покончить с отступлениями от своих интересов.
***
Он договорился с женой, что на детские весенние каникулы приедет Маша. Ее должна была привезти подруга жены, возвращавшаяся домой из гостей у южных родственников, а отвезти назад – он сам. Жена просила его купить съемное детское сиденье для унитаза и потщательнее мыть ванну перед купаньем Маши, чтобы уберечь Машу от коммунальной заразы. Саша боялся не столько заразы, сколько непредсказуемого поведения соседей, хотел было провести с соседями предварительные беседы, умаслить их какими-нибудь приношениями, но передумал: побоялся, что слишком подготовленные соседи могут еще больше напугать Машу своим вниманием, понадеялся, что обойдется и так. Сиденье он купил, и еще – складную кровать. Подруга жены передала ему Машу с рук на руки у вагона. Она опять стала непривычно большой, как всегда, когда он ее долго не видел, поскольку он ждал увидеть ее еще меньше, чем оставил, – в среднем размере Маши его памяти, – встречал он гораздо более крупную Машу, чем мог себе представить. И еще встречал он Машу, настроенную критично. Она приехала инспектировать его жизнь. С сожалением он заметил, что и сам доверяет всему, что скажет дочь, не так слепо, не относясь к ее словам как к самому лучшему, что он может в жизни услышать. В этом году дочь пошла в школу, проходила этап, который жена называла “первичным одичанием первоклассника”. Означало ли это, что со временем одичание пройдет и за ним последует “вторичное” возвращение ребенка к одомашненному состоянию, или – после первичного одичания наступит вторичное и третичное, и в дальнейшем ребенок окончательно одичает или окончательно вырастет. Напоминало это те же настроения, что только что пережил он: Маша смотрела на себя, свою жизнь, своих родителей глазами одноклассников, этот же взгляд она приехала бросить на него. Он был рад, что не купил Маше подарок заранее, все, что он купил бы, теперь бы не подошло. Маша хотела теперь все “девочковое”: заколки, резиночки с розовыми цветами, сумочки, одежки другие, чем он привык на ней видеть. Со стороны глядя – Маша поглупела. Но детская ручка в его руке оставалась детской, подвижной Машиной ручкой, и лицо смотрело на него с удивлением: как же они могли так долго не видеться, если друг друга так любят. И, глядя ночью на спящую Машу, совсем младенческое, отдыхающее от надуманной дневной вредности лицо, отпечатавшийся на щеке след от подушки, прикрывая одеялом ее “большие” (он помнил, как ее пяточка в длину не доставала до средины его ладони), высунувшиеся из-под одеяла ноги, он говорил себе, что не Маша поглупела, а он Машу ничему не научил. С тех пор как Маша родилась, он шел за ней следом, как привык вообще идти за людьми, а Машу он считал лучшей из людей и шел за ней, ожидая, что она выведет его из его сложностей. Он должен был вывести ее, признав важным то, что происходит с ним, и он должен занять в жизни место настолько очевидно важное, чтобы у Маши не возникало вопросов, стоит ли верить его словам и выслушивать воспитательные реплики. И во всем была права Лиза. А он был во всем не прав. Его обязанность – вести Машу, и выводить ее из всех безобразий, в которые она может забрести. Дальше мысль повернулась в ту сторону, что зрелость человека, как и любого организма, наступает независимо от его опыта, он созревает, потому что приходит время: его время пришло раньше Машиного, и, как следствие, – он Машина опора, а не она – его. “Машечка”, – сказал он, поджимая ноги на коротковатом для него диване Лизиной бабушки. О том, что надо бы сменить диван, он не успел додумать до конца: уснул.
А проснулась Маша обыкновенной, без всякого “первичного одичания”. Ее поглупение, видно, уменьшалось и увеличивалось в зависимости от близости (в том числе и временной) или удаленности от школы. В ход пошли их общие воспоминания. “Смотри, как… (она назвала раскапываемый город)!” – сказала Маша, показывая на льдины на реке, намерзшие кусками одна на другую, освещенные желтым вечерним солнцем.
Город был для Маши слишком крупным объектом. Она очень старалась его как следует рассмотреть, чтобы было что потом рассказывать о поездке, но у нее плохо получалось. Она быстро уставала, а в уличной толпе на уровне ее глаз оказывались куртки и пальто взрослых. Тогда Саша стал внимательнее выбирать места, более подходящие для ее детских возможностей: Петропавловку, парки, привез ее троллейбусом на Стрелку. Пошел тихий весенний снег, Маша глубоко вздохнула и сказала: “Как красиво”. Глубоко вздохнул и он. На этой каникульной неделе улучшилась погода, опять пошел смерзшийся на время похолодания лед, они с Машей кормили ярких уточек с моста на Фонтанке, помесили весеннюю слякоть на дорожках зоопарка. Маша прочитывала каждую табличку на клетках с животными и запомнила почти всех зверей, которых видела. Ее не смущал запах и тюремное положение зверей, ее подход был натуралистический. Саша повел ее в книжный и купил большой атлас животных. “Как ты догадался, что мне нужен такой?” – спросила она.