Зинаида Германовна посмотрела на него как на умалишенного и чопорно проговорила:
— Молодой человек, что за оскорбительные вопросы? По-вашему я что, совсем развалина?
Маруся поперхнулась, а Борька крякнул и уткнулся в анкету.
— Так, хорошо. А как у вас со зрением, со слухом? — продолжил он. — Достаточно ли остроты, чтобы читать газеты, мелкий шрифт в книгах?
— Читаю без очков после операции на катаракту. — Зинаида Германовна кивнула на альманах. — Про Шаляпина вот читаю. Газеты не читаю, нечего там читать. Слух тоже в порядке, раз уж я вас не переспрашиваю, могли бы и сами понять.
— А не беспокоят ли вас головокружения, шум в ушах? — невозмутимо продолжил Борька.
— А это, дорогие мои, я уже предупредила, попадает под мою сегодняшнюю оговорку. Что у меня шумит и где кружится не тема для беседы с тремя малознакомыми людьми. Дальше, пожалуйста.
Борька открыл было рот, но тут же его закрыл. Я про себя улыбнулся.
— Хорошо, идем дальше. А как у вас с прогулками, с физической активностью? — спросил Борька. — Гуляете ли регулярно, есть ли любимый маршрут?
— Хожу. Сколько хочется, столько и хожу.
— А сон у вас как? — продолжил он. — Достаточно ли спите, не мучает ли бессонница?
— Засыпаю мгновенно. В молодости так не получалось. А вообще, я скажу так, —произнесла Зинаида Германовна глубоким грудным голосом. — Знаете, я очень счастлива от того, что я старая.
У Маруси глаза полезли на лоб, и Зинаида Германовна, кратко усмехнувшись, пояснила:
— Понимаете, с недавних пор я вдруг поняла, что старость — это великий дар. Величайший дар. Да, да, не удивляйтесь, ребята, это действительно дар, это свобода. Ведь только сейчас я могу жить так, как хочу я. Я это заслужила.
Она вновь усмехнулась и продолжила:
— Да, когда я смотрю на себя в зеркало и вижу это морщинистое лицо, мешки под глазами, где от былой красоты ничего уже не осталось, а поверьте, я ведь блистала в столичных театрах и мне аплодировали величайшие люди нашей страны, я, конечно же, грущу и печалюсь… Но жизнь так повернулась, что нынче я живу в прекрасном уголке в Марий Эл. Здесь очень красивая природа, я думаю, вы это заметили, здесь целебный воздух. И живу так, как хочу. Я могу себе позволить съесть кусочек торта или даже два и совершенно не беспокоиться о том, что моя талия вылезет за пределы нормы. Я могу позволить себе одеваться так, как мне хочется, и делать то, что мне хочется. Вот вчера я шла по улице — да, нас иногда, можете себе представить, отпускают в магазин, — и заглянула в этот магазин и купила стеклянную лягушку. Я не знаю, зачем она мне. Ну вот захотелось, и у меня сейчас в комнате на столе стоит огромная стеклянная лягушка, эдакая уродская жаба с бородавками. Ну вот мне захотелось — и я себе ее купила. То есть я могу вообще не оглядываться ни на что и жить так, как я захочу. Считаю, что только сейчас я по-настоящему живу. А сколько людей, моих ровесников, одноклассников, людей, с которыми я работала в театральной труппе, сколько их не дожили до этого возраста, рано умерли. Сколько детей умирают в младенчестве — а вот я до сих пор живу. И живу прекрасно, хоть вижу в ваших глазах жалость от того, что я в доме престарелых. Но не надо жалеть меня, не надо, молодые люди. Я ведь специально отказалась от своей родни, чтобы не утруждать их хлопотами о себе, и поселилась здесь, в этом пансионате. Как оно ни есть, но здесь довольно-таки неплохой уход, хороший коллектив, внимательные работницы, и я вполне довольна своей жизнью. Я часто надеваю к ужину красивое платье, перчатки, делаю укладку. Иногда я посещаю выставки, которые привозят в Дом культуры, и живу так, как я хочу. И мне хорошо. А вы своими этими исследованиями хотите отобрать мою старость? Вернуть меня обратно в то время? Может быть, скажете еще вставать в семь утра, бежать на работу в офис? Нет, нет, нет, свою теперешнюю свободу я ни на что не променяю!
Маруся аж подпрыгнула от такого монолога и принялась сбивчиво объяснять, что имеется в виду не забрать обратно старость, а просто сделать ее активной и легкой, но Зинаида Германовна не стала слушать — лишь покачала головой с какой-то потаенной снисходительной печалью.
И тут со стороны коридора послышался шум.
— Что случилось? — забеспокоились люди.
— Марья Ивановна упала! — воскликнул кто-то.
Мы с Борькой и Марусей, не сговариваясь, поспешили туда.
В коридоре уже толпился народ. У дверей столовой, на боку, лежала сухонькая бабушка в синем халате. Левая рука ее была поджата, а правая нога выпрямлена и развернута стопой наружу.
У меня внутри все подобралось и сердце екнуло, потому что это была классическая поза при переломе шейки бедра.
Опустившись на колени, я аккуратно тронул бабушку за плечо.
— Марья Ивановна, голубушка, слышите меня? Не двигайтесь.
— Слышу, сынок, слышу, — пробормотала она, морщась. — Поскользнулась я. Какой-то паразит что-то пролил или наследил мокрым, а я не углядела.
Услышанное порадовало, потому что ясное сознание и связная речь — уже плюс. Я задал еще пару вопросов: где именно болит и не ударилась ли головой. Голова не страдала, темноты в глазах перед падением тоже не было. Болело у бабушки — она показала рукой — справа в боку и в области бедра.
И только тогда я активировал Систему.
Диагностика завершена.
Объект: Марья Ивановна, 81 год.
Основные показатели: температура 36,7 °C, ЧСС 96, АД 150/85, ЧДД 18.
Обнаружены аномалии:
— ушиб мягких тканей правого бока.
— ушиб правой ягодичной области.
— системный остеопороз, Т-критерий −3,2 SD, высокий риск низкоэнергетических переломов.
— возрастная саркопения, выраженная.
— гипертоническая болезнь II стадии, гипертрофия левого желудочка.
— атеросклероз брахиоцефальных артерий, стенозы 30—40%, гемодинамически незначимые.
— коксартроз II стадии справа.
— дисциркуляторная энцефалопатия II стадии.
— хроническая болезнь почек IIIa стадии (СКФ 52 мл/мин) на фоне хронического пиелонефрита вне обострения.
— начальная катаракта обоих глаз.
У меня отлегло от сердца, но я хотел убедиться сам, что с ней все в порядке, и попросил ее аккуратно, не отрывая правую пятку от пола, потянуть носок на себя. Носок потянулся. Тогда я попросил ее приподнять пятку на сантиметр над полом — приподнялась. Вот это было решающим: при переломе шейки бедра пациент пятку оторвать не может, как ни старается. Хоть убей, а нога остается прижатой к полу.
— Перелома нет, — одобрительно сказал я и кивнул прибежавшему на шум медбрату. — Ушиб бока, ушиб ягодицы. На носилки, в палату, на спину. Холод на бок на двадцать минут, потом перерыв на час. Парацетамол, если будет жаловаться на боль.
— Сделаем, Сергей Николаевич, — кивнул медбрат, изрядно удивив тем, что знает мое имя.
Я выпрямился, отряхнул колени и оглянулся. Маруся стояла бледная, прижав ладонь ко рту. Борька жевал нижнюю губу.
Марью Ивановну аккуратно подняли и унесли, и когда мы отошли в сторонку, Борька спросил:
— А чего ты так напрягся-то? Обычный ушиб ведь.
— Я напрягся не из-за ушиба, Борис Альбертович, а потому что подумал, что у нее перелом шейки бедра.
— Ну и что? Мы что, шейку бедра не оперируем? Поставили бы штифт, через две недели подняли.
— В ее возрасте? — скептически хмыкнул я. — В ее годы после такого перелома в течение года умирает каждый второй по статистике. И не от перелома, между прочим, а от того, что лежит. От гипостатической пневмонии, что в лежачем положении приходит за пару недель. От тромбоэмболии легочной артерии. От пролежней, которые превращаются в сепсис. А чаще всего оттого, что человек ломается психологически, перестает хотеть жить и просто отказывается от еды. Прооперируешь — и она, может, встанет, если мышц хватит себя поднять. А если мышц нет — пиши пропало.