— Гипоксия (критическая).
Текст тут же погас, словно Система выжала из себя последние крохи энергии и снова ушла в спящий режим. Но мне хватило и этого, подтверждение только укрепило мою уверенность в том, что действовать нужно немедленно.
Я шагнул вперед, протискиваясь сквозь плотно стоящих пассажиров, которые недовольно расступались, и подошел к мужчине. Заглянул в лицо, пытаясь установить контакт.
— Вам плохо? — спросил я, хотя ответ был очевиден.
Мужчина с трудом поднял на меня мутный взгляд, попытался что-то сказать, но вместо слов издал только хрип. Рука его соскользнула с поручня, он начал заваливаться набок, и мне пришлось перехватить его.
— Человеку плохо! — громко сказал я, оборачиваясь к остальным пассажирам. — Помогите, пожалуйста!
Несколько человек повернули головы, но никто не двинулся с места. Типичная апатия, проявляющаяся в нежелании вмешиваться, в страхе перед лишними проблемами, в привычке проходить мимо.
Так, нужно обращаться лично, иначе ничего не добьюсь. С толпой иначе нельзя, у толпы должны быть имя, фамилия и персональная ответственность.
— Эй, ты! — Я пнул под колено мужчину в деловом костюме, сидевшего перед нами. — Да, мужик, я к тебе обращаюсь! Тут у человека инфаркт! Вызови сто двенадцать! Сейчас же! Скажи, что человек с сердечным приступом в вагоне метро, станция… «Электрозаводская». Скажи, что нужна скорая и дежурный!
Мужчина кивнул и достал телефон. Хорошо, что не стал выяснять и отмазываться, молодец. Более того, он поднялся и указал на сиденье.
— Кто рядом, освободите место! — скомандовал я стоявшим поблизости и соседям мужчины. — Помогите уложить его нормально!
Люди начали нехотя подниматься, девушка в наушниках испуганно отшатнулась, но пожилая женщина с клетчатой сумкой неожиданно быстро поднялась с места и помогла мне усадить мужчину, а потом и уложить. Я расстегнул ему куртку, ослабил воротник рубашки, чтобы обеспечить хоть какой-то приток воздуха.
— Не вставайте, — сказал я ему, глядя в остекленевшие глаза. — Сидите спокойно. Дышите ровно. Сейчас поможем.
Поезд начал тормозить, приближаясь к станции.
— У вас есть лекарства? Нитроглицерин? Таблетки какие-нибудь? — спросил я, но мужчина только мотнул головой, его дыхание становилось все более поверхностным.
Давление у него было низким, и давать нитроглицерин в такой ситуации рискованно. Но мужчина задыхался, боль скручивала его так, что он едва держался в сознании. Каждая секунда имела значение. Я понимал риск, но выбора не было, и потому повысил голос:
— У кого-нибудь есть нитроглицерин? Срочно! Аспирин хотя бы!
Пожилая женщина, уже помогавшая мне, порылась в своей клетчатой сумке и достала маленькую коробочку.
— Вот, у меня есть, — сказала она, протягивая блистер. — Я сама сердечница.
— А аспирин?
— Есть, — кивнула она и вынула вторую упаковку.
— Спасибо вам огромное, — бросил я ей и повернулся к мужчине, который уже начинал оседать. В глазах его я прочел ужас, он был в сознании, но не понимал, что происходит.
Открыв ему рот и вложив туда таблетку аспирина, я сказал:
— Разжуйте и проглотите. Это важно.
Когда он послушался, я аккуратно выдавил из блистера таблетку нитроглицерина.
— Откройте рот еще раз, — приказал я, приподнимая его подбородок. — Под язык. Быстро.
Он с трудом разжал губы, и я положил таблетку под язык. Нитроглицерин должен подействовать — расширить сосуды и хоть немного облегчить сердцу работу. Если мы, конечно, не опоздали.
Тем временем поезд остановился, двери с шипением распахнулись. Я высунулся и крикнул:
— Дежурный! Дежурный по станции! Нужна помощь! Человек умирает!
На платформе я увидел несколько удивленных лиц, но никто не спешил подходить.
Мужчина в костюме протиснулся ближе, протягивая мне телефон:
— Они говорят, скорая выезжает, спрашивают, в сознании ли он.
— В сознании, но едва, — быстро ответил я. — Говорите, что подозрение на острый инфаркт миокарда! Цианоз, холодный пот, затрудненное дыхание! Дали нитроглицерин! Пусть везут реанимацию!
Мужчина повторил в трубку мои слова, а я продолжал следить за состоянием пациента. Дыхание его оставалось поверхностным, но, кажется, не ухудшалось. Пульс на сонной артерии прощупывался, хотя и был слабым, нитевидным. Нитроглицерин начал действовать, это было хорошо.
Мне помогли вынести инфарктника на платформу, где наконец показался дежурный — мужчина средних лет в форменной жилетке, который, увидев происходящее, быстро направился к нам. За ним бежала молодая девушка с аптечкой.
— Что случилось? — спросил дежурный.
— Сердечный приступ, — коротко ответил я. — Дали нитроглицерин. Скорая едет?
— Да, уже выехала, — кивнул дежурный. — Сейчас поможем.
Девушка открыла чемоданчик, и я увидел там тонометр, еще один блистер нитроглицерина, валидол. Скромный набор, но лучше, чем ничего.
— Давление измерьте, — сказал я. — И приготовьте еще одну таблетку нитроглицерина на случай, если понадобится.
Она кивнула, быстро наматывая манжету тонометра на руку мужчины. Я продолжал следить за его дыханием и пульсом, держа пальцы на сонной артерии. Каждая секунда на счету, и мне нужно было удержать его в сознании до приезда скорой.
— Как вас зовут? — спросил я, наклонившись к его уху. — Слышите меня? Как вас зовут?
— Вла… Влади… Владимир, — с трудом выдавил он, и я почувствовал облегчение. Значит, в сознании, держится.
— Владимир, вы молодец, — сказал я, похлопав его по плечу. — Держитесь. Скоро приедет скорая, вас увезут в больницу, там помогут. Просто дышите спокойно, не напрягайтесь.
— Как… зовут… тебя? — спросил он, схватив меня за руку.
— Сергей.
Он показал на свой карман и сказал:
— Телефон… мой вытащи… номер… свой запиши…
— Зачем?
— Запиши, сказал! — На мгновение его голос обрел силу, и я послушался, сделал, как он хотел, хотя понятия не имел, зачем ему мой номер.
Тем временем девушка с тонометром посмотрела на дисплей и сглотнула:
— Девяносто на пятьдесят семь. Пульс сто двадцать.
Низкое давление и тахикардия. Классический кардиогенный шок. Ситуация критическая, но мужчина пока держится.
— Еще одну таблетку нитроглицерина не давайте, — быстро сказал я девушке. — Давление и так низкое, можем ухудшить состояние. Просто следите за ним.
Через несколько минут, которые тянулись как вечность, на платформе показались двое медиков в ярких жилетах, толкающих перед собой каталку.
Когда они подбежали, я, не дожидаясь вопросов, начал докладывать:
— Мужчина, примерно пятьдесят лет, острый коронарный синдром. Цианоз, повышенное потоотделение, затрудненное дыхание. Дали нитроглицерин под язык около пяти минут назад. Давление девяносто на пятьдесят семь, пульс сто двадцать, нитевидный. В сознании, но оглушен.
Один из медиков, крепкий мужчина с седыми висками и усталыми глазами, бросил на меня быстрый оценивающий взгляд:
— Вы врач?
— Хирург, — коротко ответил я.
Он кивнул, принимая информацию, и вместе с напарником они начали перекладывать Владимира на каталку. Я помог им, поддерживая пациента за плечи, и они повезли его по платформе к выходу.
Я стоял, глядя им вслед, и чувствовал, как адреналин постепенно отпускает, оставляя после себя усталость.
Пожилая женщина с клетчатой сумкой, которая помогала в вагоне, тронула меня за руку.
— Вы большой молодец. Вы его спасли. Не каждый бы так поступил.
— Не знаю, спас ли, — честно ответил я. — Но шанс у него теперь есть.
Она кивнула, и я увидел в ее глазах слезы. Может, у нее тоже было что-то с сердцем, или просто она понимала, насколько близко Владимир был сейчас к смерти.
Дежурный постучал мне по плечу, сказав:
— Спасибо за помощь пассажиру.
Он пожал мне руку, а я кивнул, не находя слов. Что тут скажешь? Просто сделал то, что должен был.
Система молчала, ее функциональность по-прежнему была близка к нулю, но в глубине сознания я ощутил какое-то едва уловимое тепло, словно она одобряла мои действия, даже находясь в практически выключенном состоянии. Впрочем, может, я просто фантазировал.