Она подняла глаза от телефона.
— А?
— Видишь бабушку в бордовом пальто?
Марина посмотрела. Несколько секунд изучала женщину, и я заметил, как ее взгляд изменился.
— Бледная, — прошептала она. — Потливость. Цианоз губ. Сердце?
— Фибрилляция предсердий. Нужно вмешаться.
Марина кивнула и резко поднялась первой, не раздумывая ни секунды. Я встал следом.
— Извините. — Она присела рядом с бабушкой на освободившееся место и мягко тронула ее за руку. — Вам нехорошо?
Бабушка вздрогнула и посмотрела на нее мутными глазами.
— Что? Нет, нет, девочка, все хорошо. Просто душно тут… да и спала я плохо…
— Я врач. — Голос Марины изменился: исчезла неуверенность, появилась спокойная профессиональная твердость человека, который знает, что делает. — Позвольте, я вас осмотрю.
Бабушка заморгала.
— Врач? Но я же говорю, в порядке…
— Пульс можно?
Марина уже взяла ее за запястье, не дожидаясь разрешения. Нахмурилась, считая про себя. Пассажиры начали оборачиваться, кто-то достал телефон — не звонить, а снимать. Толстый мужчина в пуховике поднялся, освобождая место рядом.
— Выраженная аритмия, — сказала Марина мне вполголоса. — Очень частый, неравномерный.
Она снова повернулась к бабушке:
— Как вас зовут?
— Элеонора Петровна, — растерянно ответила та.
— Элеонора Петровна, вы принимаете какие-нибудь таблетки? От сердца, от давления?
— Ну… От давления пью.
— А от аритмии? «Бисопролол», «Метопролол», «Соталол» — что-нибудь такое?
Бабушка помотала головой и испуганно посмотрела на меня:
— Нет… А что, надо?
Марина потянулась к телефону.
— Нужно вызывать скорую, — сказала она.
— Погоди, попробую иначе. Сейчас.
Я нашел панель экстренной связи у двери и нажал кнопку. В динамике щелкнуло, пошел гул линии.
— Машинист, — сказал я четко. — В вагоне пассажирке плохо, подозрение на тяжелую аритмию. Выходим на следующей станции, нужна медицинская помощь на платформе.
— Принял, — ответили после короткой паузы. — Оставайтесь на связи.
Тем временем Марина посмотрела бабушке прямо в глаза и проговорила:
— Элеонора Петровна! Сейчас мы с вами выйдем на станции и вызовем врачей. Не волнуйтесь, просто пойдете с нами.
— Но мне же на рынок надо! — слабо запротестовала бабушка. — Там сегодня селедка по акции…
— Селедка никуда не денется, — твердо сказала Марина. — А вот с сердцем шутить нельзя. Мы просто хотим убедиться, что с вами все в порядке.
Поезд начал замедляться. Марина помогла бабушке подняться, я подхватил ее сумку. Несколько пассажиров посторонились, давая нам пройти к дверям.
На платформе «Рижской» Марина быстро огляделась и направилась к красно-синему терминалу экстренного вызова с надписью SOS. Я вел бабушку под руку; та шла медленно, шаркая ногами, и все еще неубедительно бормотала про селедку и акцию.
— Девушка, ну правда, не надо никого вызывать, — уговаривала она. — Мне уже лучше…
— Элеонора Петровна. — Марина обернулась, не замедляя шаг. — У вас мерцательная аритмия. Знаете, что это такое?
— Нет…
— Это когда сердце бьется неправильно. Не ровно, а как попало. Из-за этого могут образоваться тромбы, и, если такой тромб оторвется и попадет в мозг, будет инсульт. Вы хотите инсульт?
Бабушка побледнела еще сильнее и чуть не сбилась с шага, хорошо, я успел поддержать.
— Нет.
— Вот и я не хочу. Поэтому сейчас приедут врачи, сделают вам кардиограмму и, если нужно, отвезут в больницу. Там подберут лечение, выпишут таблетки, и будете жить долго. И за селедкой ходить сколько угодно.
Это было сказано так убедительно, что бабушка перестала сопротивляться и только обреченно кивала.
У колонны экстренной связи Марина нажала кнопку и коротко, четко описала ситуацию дежурному: женщина, около семидесяти лет, признаки пароксизмальной фибрилляции предсердий, нужна бригада скорой. Через минуту к нам подбежал хмурый сотрудник станции, а еще через пять на платформу спустились фельдшеры.
Пока один из них разворачивал портативный кардиограф и цеплял электроды на грудь бабушки, Марина стояла рядом и давала пояснения: когда заметили симптомы, какой был пульс при пальпации, что пациентка принимает из препаратов. Говорила коротко, по существу, без лишних слов.
Я смотрел на нее и видел совсем другого человека. Та растерянная девушка, которая вчера тряслась в Шереметьево и округляла глаза, глядя на цену капучино, осталась где-то в хостеле «Тихая гавань». Здесь, на платформе метро, стоял врач-профессионал.
— Фибрилляция подтверждается, — сказал фельдшер, глядя на ленту ЭКГ. — Пароксизм, похоже, свежий. Бабуля, в больничку поедем?
— А селедка?.. — жалобно спросила Элеонора Петровна, с отчаянием цепляясь за последнюю надежду о том, что вот сейчас все засмеются и скажут, мол, ничего у вас страшного, дело житейское, дадут таблеточку и она поедет дальше.
Но все смотрели на нее с серьезным видом.
— Селедка от вас не убежит. У нее ножек нету. А вот мы от инсульта убежим, если вовремя полечимся.
Бабушку погрузили на каталку. Она уже успокоилась и даже попыталась улыбнуться нам:
— Спасибо вам, деточки.
— Выздоравливайте, Элеонора Петровна, — сказал я. — И к кардиологу потом обязательно — пусть назначит антиаритмики и антикоагулянты. Это важно.
Она взволнованно закивала, хотя явно не поняла половины слов.
Мы остались на платформе вдвоем, глядя вслед удаляющимся фельдшерам с бабулькой. Я начал крутить головой, прикидывая, куда идти дальше. Все-таки в метро я последние лет тридцать ездил нечасто. Выбрав направление, посмотрел на Марину. В ней все еще бушевал доктор, но снова все больше проступала неуверенная девочка.
— Ты молодец, — похвалил ее я.
Она посмотрела на меня, и в ее глазах плескалась смесь облегчения и остаточного адреналина.
— Правда?
— Абсолютно. Действовала четко, профессионально, без паники. Бабушку успокоила, решение приняла правильное, информацию фельдшерам передала грамотно.
— Это ты ее заметил, — возразила она. — Я бы мимо прошла.
— Но действовала ты. Я только указал на проблему, а ты ее решила.
Марина глубоко вздохнула. Плечи расправились, подбородок приподнялся.
— Я всегда боялась, — сказала она тихо, — что в реальной экстренной ситуации растеряюсь. Что теория — это одно, а практика…
— А практика — это когда делаешь то, чему учился. Ты сделала.
Она кивнула, еще раз вздохнула и вдруг посмотрела на часы.
— Ой. Мы же опаздываем!
Я глянул на телефон. До открытия приемной оставалось сорок минут, а нам еще одна пересадка и несколько станций.
— Не опаздываем. Но поторопиться стоит.
Мы направились к переходу. Марина шла быстро, уверенно, и я заметил, что она больше не озирается по сторонам с видом потерявшегося ребенка.
В вагоне на оранжевой линии было свободнее — час пик начал сходить на нет. Мы сели рядом, и Марина достала телефон, открыла соцсеть, но, видимо, не вчитывалась в то, что там пишут, потому что заговорила со мной, не отрывая глаз от экрана:
— Знаешь, я вчера полночи не спала. Все думала, что делаю глупость. Что зря приехала, что не поступлю.
— А сейчас?
Она подняла голову и посмотрела на меня.
— Сейчас думаю, что справлюсь. Смогла же я… ну, то есть спасти бабушку? А ведь если бы мне рассказали про такое, я бы ужаснулась. Была бы уверена, что растерялась бы и ничем не смогла помочь.
— Правильный вывод, — ухмыльнулся я. — Носик, ты делаешь успехи! Еще пара спасенных жизней, и сможешь сама себе заказывать шаурму!
— Да ну тебя!
Оставшуюся дорогу мы провели в молчании, но это было хорошее молчание — не напряженное, не неловкое, а спокойное. Каждый думал о своем, и мне эти минуты тишины были нужны, чтобы подготовиться к тому, что ждало впереди.
Здание института мы нашли без труда: массивная сталинская постройка с желтыми колоннами, лепниной и особым духом академического учреждения. Такой складывается из запаха библиотечной пыли, старого паркета, дезинфицирующих средств и… легендарных личностей и событий, произошедших в стенах этого заведения.