Мы поизучали таблички на стенах и указатели к разным отделениям, пока строгая вахтерша у входа долго записывала нас в журнал, листая наши паспорта, прежде чем пропустить.
В коридоре перед отделом аспирантуры и докторантуры было не протолкнуться. Соискатели — бледные, взволнованные — стояли в очереди с пухлыми папками документов. Кто-то шепотом повторял какие-то формулировки, кто-то в десятый раз перекладывал бумаги из одного кармана папки в другой, кто-то нервно листал телефон. Воздух звенел от тревоги и даже паники, царившей в головах соискателей.
Мы с Мариной тоже пристроились в хвост очереди.
Девушку снова начало потряхивать, и я негромко сказал:
— Рано я за тебя радовался, Носик. Не судьба тебе самой шаурму покупать. Трусиха!
— Почему это я трусиха? — возмущенно прошептала она.
— Потому что трясешься, — ответил я. — А когда ты спасала бабушку, не тряслась вообще.
Марина моргнула.
— Это… Это было другое.
— Это было сложнее. А тут просто бумажки сдать. Сама же говорила, да? Вступительные экзамены-то позже будут.
— Я не… — хотела она возразить, но не успела, потому что в коридор вошла женщина.
И эта женщина сразу привлекла не только мое, но и ее внимание, такая яркая она была. Молодая, лет тридцати пяти, в строгом деловом костюме, с папкой документов под мышкой. Темные волосы собраны в хвост, очки в тонкой оправе, уверенная походка человека, который точно знает, куда идет и зачем. Полный антипод Носик.
И я ее узнал, но, что удивительно, не сразу. Видимо, как-то не отчетливо перенесся образ в память нового мозга, сохранилось больше воспоминаний о том, когда она была маленькой. Так что узнал я не по лицу — оно изменилось, повзрослело, — а по движениям. По манере в задумчивости чуть наклонять голову набок. Эта привычка была у нее с детства — она так делала, когда слушала мои объяснения про устройство мозга, морщила нос от концентрации и задавала вопросы, на которые я иногда не знал ответа.
Маруся. Марусенька.
Моя дочь. Вернее, моя дочь в прошлой жизни.
Маруся громко, звонко и четко, чтобы все слышали, спросила:
— Кто последний подавать документы?
— М-мы! — пискнула Носик.
— А вы в аспирантуру или в докторантуру?
И я отмер, услышав ее голос.
Такой знакомый и родной. Голос, который слышал тысячи раз — когда она звонила посоветоваться насчет сложного случая, поздравляла с днем рождения или жаловалась на жизнь по громкой связи из машины.
Голос моей дочери, которая думает, что я мертв.
Глава 6
— Здесь одна очередь! — возмущенно воскликнул кто-то сбоку.
— В докторантуру без очереди! — произнес я категорическим тоном и добавил: — Проходите. Если не пропустят — будете перед нами.
Мне в спину ткнулся возмущенный кулачок Носик, но я раздраженно повел плечом, мол, не мешай. И она утихла.
А я обратился к Марусе, стараясь, чтобы голос не дрогнул:
— Ваше лицо мне смутно знакомо. Мы могли где-то раньше встречаться?
Маруся, которая в это время торопливо проверяла, все ли документы на месте, нетерпеливо нахмурилась, но все же вежливо ответила:
— Не думаю.
И опять углубилась в папку.
А я стоял и не мог придумать, как завязать разговор.
Наконец просто спросил:
— Скажите, вы, случайно, не Маруся Епиходова?
Она удивилась и оторвалась от папки, хмуро посмотрев на меня.
— Да.
— Значит, все-таки встречались, — улыбнулся я и решил воспользоваться моментом. — Позвольте тогда представиться: я Сергей Епиходов.
— Это такая шутка? — побледнела Маруся. От изумления у нее даже губы задрожали.
— Почему же шутка? — ответил я и показал ей раскрытый паспорт. — Вот. Посмотрите. Сергей Николаевич Епиходов. Полный тезка вашего отца.
Она сдавленно охнула.
Сзади так же отреагировала Марина Носик.
А я продолжил:
— Вот из-за этого мы с вашим отцом и познакомились. На научной конференции в Самаре. Он меня периодически консультирует. И это он посоветовал поступать в аспирантуру именно сюда.
— П-понятно, — пролепетала Маруся.
По ее лицу было видно, что она очень хочет отсюда уйти, но чертовы документы нужно сдать и еще эта очередь. Поэтому она вынуждена была стоять и слушать меня.
Чем я и воспользовался, понимая, что другого шанса мне судьба не даст.
— Сергей Николаевич в свое время очень во многом мне помог и подсказал. Мы с ним даже статью пишем в соавторстве. Только он вдруг перестал отвечать… Я уже и по электронке писал, и сообщения отправлял, и звонил…
— Отец умер, — хрипло произнесла Маруся.
На ее глазах выступили слезы, но она сдерживалась. Мне было одновременно и приятно, что она так переживает мою смерть, и жалко, что дочь так страдает, а я вот он — живой, здоровый, молодой, смотрю на ее слезы и ничего не могу с этим сделать.
Сзади опять охнула Носик и торопливо пролепетала:
— Примите наши соболезнования. Пусть земля ему будет пухом.
— С-спасибо, — кивнула Маруся.
А я продолжил:
— Маруся, а после того как сдадите документы, мы можем немного поговорить? Про вашего отца. Для меня его смерть стала большой неожиданностью и потрясением. Я теперь даже не знаю, что и делать. И как быть со статьей. Материал-то собран и статистически обработан.
— Ну так вы можете опубликовать ее, но имя его указать в черной рамочке, — подсказал кто-то из других соискателей.
Я оглянулся — к нашему разговору прислушивались многие.
Марусе это тоже явно не понравилось. Но она все еще колебалась.
И я добавил:
— Там есть два момента, которые я сам интерпретировать вряд ли смогу. Сергея Николаевича больше нет. Так, может, вы посмотрите и поможете правильно обобщить результаты?
— Я? — удивилась она.
— Ну да! Вы! — торопливо заговорил я. — Сам я не справлюсь. А привлекать чужого человека как-то неэтично по отношению к его памяти. А вы уже кандидат наук, так что всяко лучше меня сориентируетесь.
— Но я же… — задумалась Маруся; видно было, что ей и хочется и колется.
Все-таки я ее воспитал правильно.
Но сейчас мне нужно было побольше ниточек, что связывают нас. Иначе она сдаст документы и навсегда уйдет из моей жизни.
И я добавил:
— Ну конечно, вы должны стать соавтором! Просто обязаны! В память о Сергее Николаевиче! Я думаю… да нет же, просто уверен, что он был бы согласен с моим решением.
— Но…
— Он всегда ставил мне вас в пример! И как врача, и как человека! — горячо произнес я, и Маруся вспыхнула от удовольствия.
Повернула ко мне лицо, и глаза у нее были полны непролитых слез:
— Он говорил обо мне?
Дочь произнесла это таким радостно-неверящим тоном, что у меня аж защемило в груди. Все-таки раньше мы были очень близки, но моя скоропалительная женитьба на Ирине разделила нас, сделала почти чужими. И отца ей явно не хватало.
— Он постоянно о вас говорил! — убежденно ответил я.
— А что именно? — Маруся меня аж за руку схватила, заглядывая в глаза.
— А давайте, после того как сдадим документы, где-нибудь попьем кофе, всего полчасика, это не займет много времени, и я вам в спокойной обстановке все расскажу? — предложил я и добавил: — А еще у меня есть его книжка. Старый учебник по нейрохирургии, который он мне дал поработать. Если хотите, я могу потом отдать вам его.
— Хочу! — радостно вспыхнула Маруся и, поняв, что слишком бурно отреагировала, смущенно добавила: — Понимаете, Сергей, так вышло, что у меня почти ничего от него не осталось на память. Мы в последнее время мало общались. А когда отец умер, его новая жена не дала нам с братом взять хоть что-нибудь из его вещей. Даже фотографии ни одной не оставила! Даже его чашку!
Ну, Ирина! Ну, жаба болотная! Я тебе еще припомню!