Она не возражала, и я сфотографировал на телефон.
Теперь у меня будет наш снимок!
Если бы мне раньше кто-то сказал, что я, достигнув в жизни таких высот, буду воровато сохранять на телефон старые фото и радоваться этому до слез, не поверил бы. Но что поделать, жизнь такая штука, никогда не знаешь, что дальше будет.
Пока Маруся возилась с книгами, торопливо пересматривая и откладывая некоторые в сторону, я наконец влез в компьютер и ахнул — он был абсолютно пуст! Кто-то тщательно все подчистил, и это явно был не я. В прошлый раз я скопировал на флешку данные, но, конечно же, не все. Все не вместились. Сейчас хотел закончить. Но не успел.
Ирина, Ирина, кого же ты впустила сюда? Вряд ли ты сама это все сделала.
Я вздохнул и выключил компьютер.
— Что там? — рассеянно спросила Маруся.
— Да думал скачать несколько книг, у Сергея Николаевича целая подборка была в электронном виде. И диссертаций. Ничего нет, все удалено.
— Это Ирина все удалила, она никогда не любила моего отца, — печально произнесла Маруся. — Но только он этого не видел. А когда Сашка ему сказал, решил, что мы из ревности. Они тогда сильно рассорились, наговорили друг другу много лишнего. Сашка ушел. И я вместе с ним. После того мы с отцом больше не виделись. Даже с днем рождения друг друга не поздравляли.
Я вспомнил ту ссору, и мне стало стыдно.
Это сейчас я четко видел со стороны истинный характер Ирины. Но тогда был влюблен. Мне казалось, что Ирина — моя лебединая песня. Поздняя и последняя любовь. Я потерял голову, как мальчишка, и очень негодовал, что дети жену не приняли.
А оно вот как оказалось. Иногда надо умереть, чтобы увидеть истину.
— Ты уже все посмотрела? — спросил я. — Взяла, что хотела?
— Да, — кивнула Маруся.
Она немного потопталась и вдруг нерешительно спросила:
— Как думаешь, если я возьму золотые серьги, это будет воровство? — Я не успел ответить, как она горячо продолжила: — Понимаешь, самодельная вазочка из ракушек, альбом со старыми фотографиями, его чашка, пара книг — это не воровство. Этот хлам дорог только для нас с Сашкой, как память. А серьги золотые. И дорогие очень.
Я смотрел и ждал, что она еще скажет.
И Маруся добавила — сказала то, от чего у меня аж запершило в горле:
— Эти мамины серьги. Папа ей на Новый год подарил. Она их очень любила. А потом, когда женился на Ирине, все досталось ей. Ей, а не мне!
На ее глазах показались слезы обиды.
— Маруся, — сказал я, — конечно, это семейная реликвия. Забирай. Они твои.
Она просияла и спросила:
— Вот только где их искать?
— В спальне, — брякнул я и еле успел замолчать.
Маруся с подозрением посмотрела на меня:
— Откуда ты знаешь?
— Моя мама хранит все золото в спальне, — выкрутился я. — Так что, скорее всего, и Ирина тоже. Все женщины так поступают. Иначе здесь бы мы давно их нашли.
Маруся согласно кивнула и пошла в спальню. А я вышел на кухню.
Немного порывшись в холодильнике, отыскал банки с черной и красной икрой.
— Смотри! — Маруся вошла на кухню и показала мне серьги.
У меня аж сердце сжалось — да, точно. Это был мой подарок Белле. Золотые серьги-подвески с аметистами. Нижние друзы не водянисто-лиловые, а темно-фиолетовые. И сережки не советские, штампованные, а совершенно другие: я привез их из командировки в Цюрих.
— Красивые, — сказал я и, чтобы перевести разговор, добавил: — Маруся, а возьми себе баночку икры? Черную будешь или красную?
— Нет! — нахмурилась Маруся. — Это будет воровство. Поставь на место!
Я хотел спросить, мол, а серьги из золота — это не воровство, но она, видимо, прочитав мой взгляд, усмехнулась:
— Одно дело вернуть в семью то, что принадлежит нам. И совсем другое — тырить икру, продукты.
Я улыбнулся, кивнул, мол, аргумент принимается, и с сожалением вернул икру в холодильник. Икру, которую покупал сам и которую хотелось бы отдать дочери, а не оставлять Ирине.
А милый Робин Гуд в юбке по имени Маруся сказала:
— Теперь уходим!
Мимо Николая Михайловича мы прошли как ни в чем не бывало. Он все так же сидел над кроссвордом, и когда мы поравнялись с вахтой, я кивнул ему как старому знакомому. Он рассеянно кивнул в ответ и снова уткнулся в газету.
Маруся шла чуть впереди, прижимая к груди сумку с добычей. Спина у нее была прямая и напряженная, словно она несла не старый фотоальбом и самодельную вазочку из ракушек, а как минимум бриллианты короны Российской Империи.
Только когда тяжелая дверь подъезда захлопнулась за нами, она выдохнула и обернулась ко мне с совершенно детским выражением на лице.
— Получилось! — выпалила она шепотом, хотя сдерживаться уже было незачем.
И тут ее прорвало. Она расхохоталась, зажимая рот ладонью, чтобы не привлекать внимания прохожих. Я не выдержал и тоже рассмеялся, потому что ситуация и правда была дурацкая: двое взрослых людей тайком выносят из квартиры ракушки и старые фотографии.
Мы пошли по улице быстрым шагом, почти бегом, хотя никто за нами не гнался. Просто адреналин еще не отпустил, и ноги сами несли подальше от места преступления. Если, конечно, можно назвать преступлением то, что дочь забрала память об отце.
У светофора мы остановились, переводя дух. Маруся достала из кармана вазочку и повертела ее в руках. Криво склеенные ракушки, раскрашенные красками, облупившийся лак, неровные детские швы.
— Помню, как делала ее, — сказала она тихо. — Мне лет восемь было. Я так старалась. А папа потом всегда клал туда скрепки. Говорил, что это самое красивое хранилище для скрепок в мире.
Она бережно спрятала вазочку обратно, и мы двинулись дальше.
Уже в метро, когда схлынуло напряжение и можно было говорить нормально, Маруся вдруг толкнула меня локтем:
— Ой, расскажу Сашке — он со стула упадет! И будет завидовать.
— Познакомь меня с Сашкой, — попросил я.
— Зачем? — удивилась она.
— Да я столько о нем от Сергея Николаевича хорошего слышал, что ощущение есть, будто мы подружимся.
— Да? — задумалась Маруся. — А давай! Такое приключение обязательно нужно обмыть. Сашка тоже в Чехии сейчас, но собирается приехать через месяц. — Она вздохнула. — Будет годовщина по маме. Мы всегда в этот день собираемся. Ходим на могилку, а потом сидим где-нибудь в ресторанчике. Вспоминаем. Традиция у нас такая.
У меня защемило в груди. И я спросил:
— А уместно будет, что чужой человек…
— Ты нам не чужой! — рассердилась Маруся. — Ты его ученик. И полный тезка к тому же! И, если хочешь, мы с Сашкой будем рады!
Мы обменялись электронными почтами и номерами мобильных и разошлись.
Я шел по мокрой улице, и мое сердце пело! Я задружился с дочерью и скоро встречусь с сыном! Пусть так, пусть они не знают, кто я на самом деле. Но зато я знаю, и теперь они будут у меня под присмотром. И с Сашкой надо задружиться покрепче, а то что-то он в своих бесконечных женитьбах и разводах совсем заигрался.
Но на то я и отец, чтобы вернуть его на путь истинный. Из-за собственной глупости, из-за увлеченности Ириной, я упустил их, потерял собственных детей. Так что сейчас буду наверстывать.
Я улыбнулся и поправил лямки рюкзака. Там, в карманчике, лежал блокнот с моими записями, который я незаметно прикарманил. И я уже знал, куда его применить.
Глава 8
Я шел в сторону метро, и в голове все еще звучал голос Маруси: «Мы с Сашкой будем рады!» Через месяц я увижу их обоих на годовщине Беллы, теперь у меня есть ниточка. Тонкая и пока очень хрупкая, но зато настоящая.
Сырой воздух густо пах прелой листвой и выхлопными газами. Обычный осенний вечер, но для меня он был особенным и оттого приятным.
И в такой момент, приземляя меня, внезапно завибрировал в кармане телефон. Я принял вызов и услышал знакомый голос:
— Епиходов! Это я! Не бросай трубку! — сразу пошла в атаку Лейла Хусаинова.
— Не бросаю, — ответил я, останавливаясь у витрины какого-то магазина. — Слушаю.