Меня передернуло, руки сами собой сжались в кулаки, челюсти самопроизвольно стиснулись…
…но я сдержался. Да, я мог бы сейчас подойти к бывшим коллегам, встать перед ними и сказать: «Это мои данные. Моя методика. Вы воры».
Но что дальше? Казанский Серега — никто в этой сфере. Да и вообще никто. У него (у меня) никаких доказательств, да и флэшка, которую я скопировал в прошлый приезд, содержала только часть материалов. Мое слово против их статьи в рецензируемом журнале первого квартиля против их должностей и связей? Они бы посмотрели на меня как на сумасшедшего в лучшем случае, а в худшем вызвали бы охрану. И были бы в своем праве.
Михайленко поднял голову, скользнул по мне взглядом — и посмотрел как на пустое место. Для него я на самом деле был никем. Случайным посетителем в коридоре.
Я развернулся и пошел к выходу, еле сдерживая ярость.
Ничего. Я подожду. Статья с Марусей для «Вопросов нейрохирургии» — это только начало. У меня есть данные, голова на плечах и время. А у воров рано или поздно земля начнет гореть под ногами.
Я все запомнил.
Холодный воздух ударил в пылающее лицо, когда я вышел на улицу. После уютного тепла клиники ноябрьский вечер показался особенно промозглым. Я отошел в сторону от входа, достал телефон и набрал номер. Мне повезло, я сразу попал на нужного человека.
— Владимир? Это Епиходов. Сергей. Из метро.
— Помню. Слушаю.
— Лейла Хусаинова. Клиника Ройтберга, палата триста двенадцать. Можете присмотреть?
— Есть проблема?
— Была. Жених. Сейчас вроде решилось, но подстраховка не помешает. Потому что есть те, кому она мешает. Недоброжелатели.
— Имена?
— Знаю троих: Руслан Ахметов, Соломон Рубинштейн. И Амир Хусаинов, сводный брат.
— Понял. Возьму на контроль.
Он отключился не прощаясь.
Я убрал телефон и пошел к метро. Всю дорогу до хостела смотрел в черное стекло вагона, не видя ничего — перед глазами стояло сытое лицо Михайленко и дрожащие губы Лейлы после пощечины…
Носик ждала меня в номере. Она сидела на кровати, закутавшись в плед, и при моем появлении вскочила.
— Где ты был? Я звонила, писала, а ты не отвечал! Уже думала в полицию идти!
Удивительно, но все это была сказано без претензий. Носик искренне переживала.
— Извини, Марин. Нарисовалось срочное дело, а потом я даже не брал в руки телефон.
Она посмотрела на мое лицо, и что-то в ее взгляде изменилось. На место тревоги пришла настороженность.
— Что случилось?
Я молчал несколько секунд, глядя в окно на вечернюю Москву. Огни машин ползли по улице, столица гудела, живя своей жизнью.
— Потом расскажу, — сказал я наконец. — Собирайся, Марина. Нам пора в аэропорт.
Носик кивнула, решив не настаивать. Умная девчонка, чувствует, когда лучше не лезть в душу.
Удостоверившись в том, что ничего не оставил в номере, я закинул рюкзак на плечо и вышел вслед за Носик, придержав ей дверь.
Пора было возвращаться домой.
Глава 9
Девушка на ресепшене, сменившая вчерашнего парня, приняла ключ-карту и мазнула по нам равнодушным взглядом.
— Все в порядке? Замечания по номеру?
— Все хорошо, — ответила Носик, пока я застегивал куртку.
Мы вышли на улицу, Марина шла рядом, то и дело искоса на меня поглядывая.
— Сергей, — наконец не выдержала она, — ты какой-то напряженный.
— Встретил старых знакомых, — коротко сказал я. — Неприятных.
Носик кивнула и больше не расспрашивала, училась чувствовать границы, и за это ей можно было поставить плюс.
Мы дошли до угла, когда она вдруг остановилась, замерев посреди тротуара, и лицо у нее стало таким, будто она забыла выключить утюг.
Носик заговорила виноватым и почти детским голосом:
— Сергей… Николаевич… Я же маме ничего не купила! — Она прижала ладони к щекам и горестно шмыгнула носом, глаза за толстыми стеклами очков округлились. — Она так ждала… Я обещала привезти что-нибудь московское. И… совсем забыла. С этой аспирантурой, с документами…
Я посмотрел на часы. Почти шесть. До ночного рейса оставалось около четырех часов — можно было без спешки заглянуть торговый центр неподалеку, а потом уже ехать в Шереметьево.
— «Савеловский» центр рядом с метро, — сказал я. — Успеем.
Носик уставилась на меня так, словно я предложил ей слетать в Париж и вернуться к ужину.
— Правда? Ты… ты не против? Точно успеем?
— Идем. А будешь сомневаться, опоздаем. Ускорь шаг.
— Спасибо, — тихо сказала Носик и шмыгнула носиком. — Что не рассердился.
Я только пожал плечами, потому что глупо злиться на человека за то, что он забыл купить подарок и за то, что вообще хочет его купить. Тем более маме.
Когда я развернулся и пошел в сторону метро, Носик засеменила следом, на ходу бормоча что-то про «так неудобно» и «а вдруг опоздаем».
— Сергей, а ты своим что привезешь? — спросила она, когда закончила с бормотанием, а мы приблизились к торговому центру.
— Возьму гостинцы родителям. Татьяне кое-что и ее сыну Степке.
Носик чуть сбилась с шага, охнула.
— Татьяне?
— Соседка. Присматривает за моим котом, пока я здесь.
— А, — кивнула Носик, но как-то слишком старательно. — Понятно.
Несколько шагов она молчала, потом не выдержала:
— А она… ну… молодая?
Я покосился на нее. Щеки у Носик порозовели, уши заалели, и явно не только от холода.
— Татьяна примерно моего возраста, может, чуть младше. Разведена. Сын — первоклассник.
— Понятно, — повторила Носик и прикусила губу.
Я мог бы добавить, что Танюха мне как младшая сестра, которой у меня никогда не было, но не стал. Пусть думает что хочет.
А в торговом центре Носик сразу потерялась, причем не физически, а морально. Металась между витринами, как муха между стеклами, и с каждой минутой паниковала все сильнее. Она прямо физически страдала и от невозможности остановить свой выбор на чем-то конкретном, и из-за поджимающего времени, и из-за того, что, как ей казалось, я недоволен ее медлительностью.
— Может, косметику? — остановившись у яркой витрины, спросила она.
Потом замерла, потрясла головой:
— Нет. Скажет, что намекаю на морщины.
Пошла дальше, а я двигался следом, не вмешиваясь.
— О, «Кантата»! Чай? — заглянув в магазин, сказала Носик и тут же отшатнулась. — Нет. Скажет, что жадная. Могла бы что-нибудь получше.
Я молча наблюдал, подтверждая свои выводы данными эмпатического модуля. Каждый вариант проходил через внутренний фильтр, который браковал все подряд. Похоже, голос матери в голове был громче ее собственного. Тридцать лет под таким прессом, и вот результат — взрослая женщина, врач, будущий кандидат наук, не может выбрать подарок без панической атаки.
Тем временем Носик остановилась у витрины с товарами для художников — кисти, краски, мольберты.
— Мама раньше рисовала, — тихо сказала она, разглядывая акварельные наборы. — Давно забросила. Говорит, руки уже не те.
Она потянулась к небольшому настольному мольберту. Компактный, складной, в красивой подарочной упаковке.
— Может, если подарить… она снова попробует? — с надеждой спросила меня.
— Бери, — поддержал ее выбор я.
Носик посмотрела на ценник, прикусила губу, но все-таки сняла коробку с полки.
— В ручную кладь влезет, — сказал я, заметив ее сомнения.
Она кивнула и прижала коробку к груди, будто боялась, что кто-то отнимет.
Пока она расплачивалась, я прошелся по соседним отделам. В «Кантате» взял для Танюхи подарочный набор травяного чая и баночку меда, а родителям — конфеты с черносливом и курагой; в канцелярском нашел пенал с Человеком-пауком для Степки, а в зоомагазине на первом этаже обнаружил когтеточку, обмотанную джутом, с платформой наверху. Давно собирался и мог купить в Казани, но летел я налегке, так что решил все же взять.