Носик ждала у выхода, обнимая коробку с мольбертом. Я перехватил когтеточку поудобнее, и мы двинулись к метро, представляя собой забавную картину: Носик прижимала к груди коробку с мольбертом, а я тащил пакет с чаем, пеналом и торчащей наружу когтеточкой.
Мы спустились в подземный переход, ведущий к Савеловскому вокзалу. Гулкий бетонный коридор, тусклые лампы, густой запах сырости и чего-то пережаренного. Люди торопились мимо, волоча чемоданы и рюкзаки.
У стены прямо напротив поворота к вокзалу стояла женщина с ребенком лет пяти. Грязноватая, некогда розовая куртка, отчаявшееся чуть одутловатое лицо, малыш на руках смотрел в пустоту. Перед ней на полу лежала картонка с надписью маркером: «ПОМОГИТЕ».
Женщина заговорила, обращаясь к проходящим тоненьким жалобным голосом:
— Люди добрые, помогите кто чем может, муж бросил, работы нет, ребенка кормить нечем…
Носик замедлила шаг и потянулась к сумочке. Я мягко тронул ее за локоть.
— Не надо.
Она посмотрела на меня с недоумением.
— Но ребенок же…
— Посмотри на ее руки, — тихо сказал я, не останавливаясь. — Маникюр свежий, кожа ухоженная. Ни трещины, ни мозоли. А зубы видела? Там коронок на полмиллиона, не меньше.
Носик оглянулась на женщину.
— И голос у нее ровный, — добавил я. — Никакого стыда, никакого отчаяния. Чистая работа. Она эту роль играет каждый день, как на смену выходит.
— Откуда ты знаешь?
— Видел много, — объяснил я, хотя не обошелся без помощи эмпатического модуля.
Мы вышли из перехода к зданию вокзала. Свернули через турникеты к пути, где уже стоял красно-белый аэроэкспресс.
Носик молчала, пока мы искали места и устраивали вещи. Мольберт она пристроила между сиденьем и стенкой, я положил когтеточку в багажную нишу.
Поезд тронулся. За окном поплыли пакгаузы, потом многоэтажки, промзона. Москва отпускала нас без сантиментов.
— Я бы не заметила, — наконец сказала Носик, глядя в окно. Похоже, ее по-настоящему задело, что нищим, оказывается, можно притворяться. — Мне бы и в голову не пришло смотреть на обувь. Если человек просит помощи — значит, он в ней нуждается. Я так думала…
— Обычно так и есть. Потому что ты, Марин, скорее утонешь, чем позовешь на помощь. Просить для тебя немыслимо, даже когда совсем прижмет. Зато самой прийти на выручку — дело естественное. — Помолчав, я добавил: — Но, как видишь, бывают люди, которые злоупотребляют чужой готовностью помочь.
Она кивнула, и в глазах за толстыми стеклами очков мелькнуло что-то новое. Не обида, не разочарование, скорее, запоминание. Марина Носик всегда хорошо училась, но предмет «жизнь» только начала осваивать. Наверняка дело в гиперопеке матери…
В дороге до аэропорта мне позвонила Танюха. Говорила она почему-то шепотом:
— Серега! Он сам не свой!
— Кто? Валера?
— Да какой Валера! Жрет счастливо колбасу твой Валера, попрошайка блин! Степка!
Носик, поняв, с кем я разговариваю, навострила уши, пока я пытался разобраться в проблеме Танюхи. Оказалось, ее сын загрустил, перестал получать письма от Человека-паука. Решил, что его выкинули из банды супергероев.
— Значит так, Таня, — сказал я. — Втихаря напиши письмо такого содержания. Слушаешь? Диктую: «Степан! Ты молодец, и я в тебе не сомневался. Теперь первое задание. Очень важное. Выйди во двор, на детскую площадку. Там есть высокий турник. Влезь на него и подтянись пять раз. Если с первого раза не получится — приходи на следующий день. И так, пока не получится. Я буду ждать этого сигнала».
— Записала, — сказала Танюха, когда я закончил диктовку.
— И подпись: «С уважением, Человек-Паук».
— И че дальше? Типа послать ему?
— Типа да. Положи в его школьный рюкзак или туда, где он заметит. Потом расскажешь, что он сделал.
Закончив разговор, я поделился с Носик Степкиными проблемами, на что она грустно заявила, что и ей в школе периодически прилетало за «ботанство».
За этими историями незаметно доехали до «Шереметьево».
На регистрацию успели впритык, и я уже успел пожалеть, что мы не прошли ее заранее онлайн. Когтеточку и мольберт, несмотря на наши опасения, все-таки взяли в ручную кладь, и то и другое прошло по габаритам.
В зоне вылета Носик нервничала, сидела на краешке кресла, вцепившись в посадочный талон, и то и дело поглядывала на табло.
— Ты же всего второй раз летишь? — спросил я.
Она кивнула, потом покачала головой:
— Второй был сюда, это третий. А первый я даже вспоминать не хочу.
Я встал, дошел до кафетерия и вернулся с двумя стаканчиками чая и булочкой.
— Поешь. До Казани кормить не будут.
Носик приняла стаканчик обеими руками, отпила, и постепенно плечи ее опустились, пальцы перестали мять посадочный талон.
— Сергей… — Она помолчала. — Можно спросить?
— Конечно.
— Ты правда поедешь в село? — проговорила она (я уже успел вкратце посвятить Марину в свои планы). — В амбулаторию?
Я кивнул. Для соискательства нужна справка о работе по специальности, а в Казани меня никуда не возьмут. Попробовать, конечно, стоит, но я достаточно пожил, чтобы понимать, что это будет потерей времени. Оставался вариант с сельским ФАПом в соседнем регионе.
— На пару месяцев. Для аспирантуры.
— И тебя это не… — она подбирала слово, — не пугает? После Казани и Москвы, после всего — и вдруг село?
— Пугает — не пугает, — пожал я плечами. — Надо — значит, надо. И чем село хуже города? Там такие же люди живут.
Носик смотрела на меня поверх стаканчика, и я видел, что она хочет спросить что-то еще, но не решается.
— Можно я буду писать тебе? — выпалила она наконец. — Советоваться по реферату. И вообще…
— Нужно!
Она улыбнулась, быстро, застенчиво, и уткнулась в свой чай, который пила вприкуску с булочкой.
Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Мысли сами собой сложились в список текущих и выполненных задач.
Главное — это, конечно, Маруся. Контакт установлен, статья в работе, приглашение на годовщину Беллы получено.
Соискательство — документы поданы, осталось добыть справку с работы.
Лейла пока в порядке, Владимир взял ее безопасность под контроль. Понятно, что не в моих силах и компетенции обеспечивать защиту девушки, но совесть моя чиста, я сделал для нее все, что мог. Даже потратил козырную карту в лице Владимира.
Ну и подонки Михайленко с Лысоткиным. С ними все несколько сложнее, чем просто украденная работа. Тут что-то смертельное… для меня бывшего. Кремация моего тела что-то скрыла. Но что?
Тем временем объявили посадку на наш рейс. Носик вскочила, едва не расплескав остатки чая, и заозиралась в поисках выхода на гейт.
— Туда, — кивнул я в нужную сторону и подхватил свою кладь и чемоданчик Носик.
Москва осталась позади. Впереди была Казань, новые проблемы, о которых я пока не знал, и старые, которые никуда не делись.
Удивительно, но нам повезло и Носик досталось место у окна, а мне рядом. Когтеточка торчала из-под переднего сиденья, упираясь мне в ноги.
На взлете Носик вцепилась в подлокотники так, что костяшки побелели. Я положил ладонь на ее руку, не взял, просто положил, успокаивая. Она покосилась, но ничего не сказала. Когда самолет набрал высоту и погасло табло «Пристегните ремни», пальцы ее понемногу разжались, она задышала ровнее.
— Ненавижу эту часть, — призналась она. — Когда трясет и уши закладывает.
— Посадка будет хуже.
— Спасибо, утешил.
Я хмыкнул — огрызается, значит, приходит в себя.
За окном было темно. Носик прижалась лбом к стеклу, пытаясь разглядеть хоть что-то внизу, потом спросила не оборачиваясь:
— Сергей…
— М?
— А ты когда в село уедешь? Ну, для справки этой.
— Как найду место. На неделе буду искать.
Она помолчала.
— А куда?
— Пока не знаю. Куда возьмут.
— Это может быть далеко?
— Может.
Носик отвернулась от окна и посмотрела на меня.
— Если ты уедешь надолго… можно мне с тобой? Я хороший врач.